Но никакого солнца, Ник все рассчитал, но и болтать нельзя. Малыш не лает, стоит на траве.
Я первым иду, потому что с собакой, потому что Малыш к девчонкам привык, может голос подать, если увидит кого-то впереди.
Малыш ты, Малыш, говорю, подставляю руки, забирайся.
И он забирается, как тогда, возле лестницы, но только сейчас ни для кого это не удивительно, каждый про себя думает.
Сначала не тяжело.
От Малыша пахнет псиной, мокрой речной шерстью, как будто искупался в Сухоне, вымазался в тине.
Шагов через двадцать он начинает дергаться, елозить.
Начинается.
– Ты чего?
Стараюсь не двигать плечами, чтобы не залаял, только бы не залаял.
Мне кажется, что Ник может приказать его в реку выкинуть, запросто. Иначе выдаст всех, иначе станет опасно. Поэтому лаять нельзя, никак. Даже придумал уже, что сделаю, если вдруг – сам заору, скажу, не знаю, что опасность увидел, что нельзя вперед.
Придумаю.
Не шевелись, Малыш. Пожалуйста.
По сторонам почти не смотрю, только под ноги, но что-то заставило. Там что-то черное, маленькое, смутно поблескивающее, в темной дыре, которую еще перепрыгнуть придется.
За спиной ребята тормозят, поэтому сгибаю колени – ох и тяжело подняться будет – и достаю это маленькое, молясь про себя, чтобы не свалиться на хрен вместе с Малышом.
Осторожно высвобождаю одну руку, чтобы взять.
А это телефон, маленький телефон Ленки.
Точно помню, что ее, мы еще слушали разное, когда телевизор сломался и Блютуз ей перекидывал песни, которые нам, пацанам, нравились больше, например, включали громко песню группы «Фактор-2», там про войну, что она – бесконечная стрельба над головой, а сейчас бы прибавил разное.
Зачем она тут телефон бросила?
Дурочка, растеряша.
Вот Ник будет ржать.
– Эй, ну ты там заснул? – Это кто-то за спиной, Белка, наверное, не успокоится никак.
Качаю головой и понимаю – это нельзя здесь оставлять, ни в коем случае нельзя оставлять.
Потому что Ник пойдет последним, Ник увидит.
То есть это ничего особенного, нет ничего такого в том, что Ленка уронила телефон, дорогой и хороший телефон, который так любила. Потому что когда идешь в темноте, выронить можно все что угодно, я так однажды ключи в подъезде посеял, так отчим орал, даже по морде врезал, но не очень больно. Так, отекла немного.
Сейчас, Малыш.
Сейчас мы придумаем.
И я, изогнувшись над ямой, придерживаю поскуливающего Малыша одной рукой – засовываю телефон в карман штанов.
Надеюсь, Ленка не подумает ничего такого, а я верну.
– Ну, Юбка, ты что, нас угробить хочешь? И Малыша.
И вот из-за этого, из-за Малыша, я киваю и сразу же иду дальше, о телефоне забываю – глубокие карманы, ничего. Сейчас все встретимся, а Ник расскажет Сене о том, что будет, если ночью прийти в пустую комнату воспитателей, и про кукурузные лепешки для Пресного расскажет.
Потому что когда Сеня над холмиком с искусственной дешевой розой плакал, так плакал, что я чуть было ему не сказал, но потом подумал, что нельзя, никак – я ведь не верю в Алевтину Петровну; это Ник должен.
Через десять минут я снимаю Малыша с шеи, но он не торопится бежать к домам. Дома все еще далеко, но гораздо ближе, чем раньше, – мы теперь на стороне Города, и видно, что в домах никого, только обожженные черные окна и балконы. Через речку мы бы даже с нормальным зрением ничего такого не разглядели.
Ребята по одному за спиной сходят с моста, последним Ник – он спокоен, он не видел, что я поднял телефон.
Толпимся, не двигаемся, не знаем куда.
– Нужно в дом войти, – говорю.
– Ты думаешь? – резко, зло говорит Ник, кивает на обожженные, оплавленные пластиковые окна. – Может, не стоит?
– Надо обязательно, – упрямо говорю, – может, там люди есть.
– Ты фильмов пересмотрел.
– Ник, я пить хочу, – вдруг говорит Белка, противная, назойливая Белочка, – давай зайдем, он прав.
– Вам что, в реке воды было мало. – Он огрызается, но сдается.
По лицу видно, что он сдался, давно.
– Мы с Юбкой зайдем, разведаем, что там.
– Пусть Белка со мной пойдет, – говорю, – Белка, не ты.
Ник вмерзает в землю, замораживается, потому что не от Мухи, не от ровесника, а от меня, жалкого, тихого, который только и мог рядом с кем-то быть, шестеркой, услышал.
– Ну потому что, – объясняю, – ты высокий, на солдата похож. Ну и я не очень мелкий, вон ноги какие, лыжи просто… Вот что они сделают, если двух почти что мужиков увидят, похожих на солдат? А если девчонку? Хотя бы сразу не убьют.
Думал, Белка откажется, завопит, но она согласилась, сразу же.
У нее светлые тонкие волосы, не как у Ленки, а еще словно бы детские, как пушок. У брательника в годик были такие, помню.
Дом обычный, частный, во дворе тишина, только возле крыльца лежит мертвая кошка. Белка замирает. Вот сейчас заревет, думаю, все-таки не надо было, не надо было брать девчонку, как же это я не рассчитал, но она молчит. Долго молчит за спиной.
Мне тоже неприятно идти, но стараюсь не смотреть, а еще говорю Белке, неслышно, шепотом – ладно, ну, хватит тебе, ты что, не видела никогда, вон раньше по весне они под каждым сугробом валялись – и кошки, и собаки. А голубей дохлых так и вовсе не сосчитать.
Потом оборачиваюсь, а она ничего, не смотрит на кошку даже.
Но самому не по себе. Вот сейчас войдем в дом, а вдруг там что пострашнее? Что тогда делать будем?
Что с собой взял, что в карманах – вот телефон Ленки, он не работает, ерунда, а вот…
Свисток красный, на веревочке.
Всегда жалею, что в кошмарах-то приходится орать беззвучным, охрипшим горлом, когда ни черта произнести не можешь, а вот если бы свисток!.. Но он со мной только сейчас, наяву. И я прижимаю к губам свисток, заходя в дом, на случай, если от ужаса не сможем закричать.
И мы заходим
дверь открыта и мы уже могли бы догадаться
и мы заходимзаходимзаходим
и я иду первым а Белка не закрывает дверь
потому что внутри тяжело и никого
и внутри пахнет сладко-гнилым
как тогда когда мы с брательником залезли в подвал нашего дома
ради прикола залезли
а там упился спирта «Рояль» уснул и не проснулся какой-то бомж
помню черно-грязную шапку полную выпавших седых волос
и этот запах
как будто магазинный мед испортился
мы сказали отчиму он изменился в лице запер подвал и велел никому не говорить
и мы долго терпели запах который в подъезде тоже скоро почувствовали и соседи позвонили в милицию
я думаю что это не отчим нет не отчим убил того бомжа а потом спрятал в подвал
но только ему хотелось чтобы не мы его нашли
кто угодно только не мы
мы во дворе тусовались когда выносили тело
в мешке понятное дело
так больше не увидели ничего такого
скоро и запах пропал
или так еще пахнет из ведра в котором была вода из пруда для полива с ряской и головастиками и вот когда забываешь ее на жаре а отчим орет
опять сука ведро оставил оно же провонялось а ну иди убирай
и ты бежишь от дачного домика к теплице где оставил ведро чтобы вылить остатки воды в компостную яму
Назад, говорю Белке, быстро назад.
И мы бежим.
Ник, мы бежим, там никого, там хозяева дома, там трупы, там они лежат.
– Ну, – неловко говорит Ник, поднимает руки, останавливает нас, потому что готовы были бежать по мосту обратно, спрятаться, спрятаться, укрыться, – а вода, вода там есть? Вы же пить хотели.
И спокойный стоит.
Тут я только понял, почему это Ник с нами пошел, а Муха остался.
– Блин, какая вода, там же… Ты слышишь?
Ник стряхивает с себя мои слова, переступает через них.
– Ты не оставил там ничего? Никого?
– При чем тут… А, да. Никого. Только Малыш, он за нами бежал, я не мог велеть ему – боялся, что те услышат. А где он?
– Откуда я знаю? Он же был с вами.
– Я думал, что ты… серьезно, Ник. Где собака?
– Значит, больше собаки нет.
Ник спокоен. Вот поэтому, поэтому он, а не Муха. Даже в Мухе жалости было больше.
– Он в доме, да, в доме остался?
– А вы дверь захлопнули, когда уходили?
– Да.
Он отворачивается, показывая, что не интересуется больше, что не будет продолжать расспрашивать.
– Это же собака, дурной ты, Юбка. Собака проживет. Все, хватит мусолить, надо идти.
– Я не уйду, пока не найду Малыша, – не хочу говорить, не хотел, не знаю, как вырвалось.
Он хочет посмотреть презрительно, но я объясняю, когда так пахнет, это значит вот что: что те давно ушли, давно-давно. Может быть, три дня назад.
– Это ты где начинался такого?
– Да я нигде… Это Крот. Он любит всякую милицейскую хронику, рассказы… Ну, о трупах.
– Когда Крот проходил здесь, еще не было никаких трупов.
– Да кто его знает…
Вдруг Ник резко поднимает руку вверх – тсс, тихо.
Мы понимаем. Что-то шуршит в темноте, ближе, ближе. Может быть, это возвращается Малыш? Только он бы давно уже залился лаем, побежал к нам, не стал бы таиться там… А потом звуки меняются, и я не думаю больше о Малыше.
Шуршит гравием, потом шорох становится громче, тяжелее, словно бы едет машина, только не обычная машина, а…
Видим теперь.
По проселку движется БТР.
Я сразу узнал, у нас с брательником был в коллекции такой, упрашивали маму покупать журнал «Наука и техника» только ради пластмассовых моделей, уже готовых, ничего клеить не надо, хотя отчим все время бурчал, что в его время ходили на авиамоделирование, сами делали, а мы только готовенькое и можем.
И мы бросаемся все.
Мы бежим к бронетранспортеру.
Ник не успевает ничего сделать, не успевает крикнуть.
Мы точно уверены, что там не они, потому что их бронетранспортер никак не мог быть в нашем журнале.