– Джек, Джек, мне страшно, – зашептала Доротея, надрывно всхлипывая и пытаясь цепляться за него обрубками рук. – Я не хочу умирать!
– Тише, До…
– Это все из-за тебя! Сделай что‐нибудь! Прошу, пожалуйста…
– Доротея, – шепнул Джек. Его тыква наклонилась, прижалась к ее лбу за мгновение до того, как шов на том разошелся тоже, и соскользнул курчавый длинноволосый скальп. – Прости меня, малышка.
Она распалась на части в его объятиях, как изношенное платье разрывается по швам. Окончательно отвалились ноги, плечи, а затем грудь и следом – голова, прикрепленная к чужой шее. Пещеру заполонил трупный запах, и она погрузилась в траурную тишину. До едва успела вскрикнуть напоследок и навек затихла.
Джек еще несколько минут укачивал на руках ее останки, сидя на коленях посреди камней, цветов и человеческих кусков.
– Как же так, До? – вздыхал он, не поднимая тыквенную голову. – Что же ты наделала?..
Плечи его мелко дрожали, руки сгребали разбросанные повсюду конечности, словно пытались собрать назад светлые воспоминания. Джек еще толком не пришел в себя, когда вдруг повернулся и обратил свои треугольные черные прорези на притихших от этого зрелища Франца и Лору.
– Вы в порядке, ребята?
В этом был весь он – сам разбит, а их самочувствием интересуется. И оттого Лора почувствовала себя даже хуже, чем когда у нее пытались отобрать лицо. И ее ноющая голова, и ее бесполезные ноги, и ее собственные ошибки перестали иметь значение по сравнению с той болью, которая исходила от Джека могильным холодом, как если бы октябрь спустился в канализацию и пронзил их всех иглой. Осень пришла, и осень беззвучно плакала. Лора с Францем молча кивнули, не зная, что сказать и что сделать, чтобы его утешить. Они просто продолжали тихо сидеть на месте.
– Зачем все это было нужно, если Доротея развалилась уже через пятнадцать минут после того, как очнулась? – бестактно брякнул Франц, скребя пальцами затылок, и Лора ударила его локтем под ребра. – Ай! Да что такое? Будто ты об этом не задумалась! Ламмас, значит, играл здесь в свой конструктор, сделал Доротее новое тело в обмен на помощь и что, не знал, что ничего из этого не выйдет?
– Он знал, – ответил Джек, звуча пусто и бесцветно. Лора, наверное, вообще не смогла бы говорить после такого, но он даже отряхнулся и встал ровно, повернувшись к ним. – Ламмас обманул Доротею, чтобы я увидел, что с ней стало. И Винсента по той же причине приплел. Он уничтожает все, что мне дорого, чтобы разозлить меня… Надо же. Я думал, что смогу понять его, когда все вспомню, но нет, все еще не могу. Ламмас сильно изменился… Кажется, даже сошел с ума.
– Так ты вспомнил? – переспросила Лора, но Джек уже повернулся к ним спиной.
Барбара легла ему в ладонь, приняв свою истинную форму, и он, переступив тело Доротеи и клематисы, увядающие и съежившиеся в его присутствии, двинулся к тому туннелю, из которого пришел.
– Эй, ты куда? – крикнул ему Франц вдогонку, вскакивая следом.
– На городскую площадь. Довольно Ламмасу веселиться одному.
– Там опасно! – крикнула Лора тоже. – Он готовит жертвоприношение!
– Великую Жатву, – кивнул Франц. – Так, слышал, это называется. Всех жителей убить хочет, действительно маньяк какой‐то!
Джек почему‐то ничего не ответил. Только развернулся к ним на пятках и опять нервным жестом поправил подтяжки, отогнув в сторону воротник пальто. Оттуда, куда он шел, веяло свежим воздухом – очевидно, Джек не закрыл за собою люк, когда спускался. Выход на поверхность ждал где‐то там.
– Великую Жатву устроит не Ламмас, – произнес он. – Ее устрою я.
– Что? Что это значит?
– Вот почему я потерял воспоминания. Потому что когда я – это я, то каждое тридцать первое октября умирают люди. Это называется Великой Жатвой. Когда она начнется – а сегодня она начнется, уже, возможно, через час, – я не смогу контролировать себя. Так что не смейте идти за мной. Уезжайте из города как можно скорее и никогда больше не возвращайтесь в Самайнтаун.
И Джек ушел. Ни Франц, ни даже говорливая и остроумная Лора не нашлись, что ему сказать. Все мысли смешались в голове, как если бы ее снова ударили о камни. Лора схватилась за виски и сжалась, пытаясь собрать кусочки пазла. «Нет, никаких больше кусочков!» – передернулась она, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть кругом трупы. Ее не на шутку тошнило, но ночь Самайна обещала быть долгой и стать еще более тошнотворной.
Если только…
– Мы что, правда уедем? – спросил Франц, словно, скажи она ему «да», то он бы действительно так и сделал.
Но Лора сказала другое:
– Нет. Возможно, у меня есть план. Подними меня.
– Куда мы идем?
Она обвила руками его шею, когда снова оказалась навесу, и решительно посмотрела перед собой в темный туннель.
– Отнеси меня в Лавандовый Дом.
Обычно Старое кладбище было самым тихим местом в городе, но сейчас таким стал весь Самайнтаун целиком. Даже в закутке под сенью полуразрушенной католической церкви никого не оказалось, хотя Джек мог по пальцам пересчитать те дни, когда не видел там гулей, облизывающихся в ожидании новых похорон и свежей пищи. Сейчас они, должно быть, вместе с остальными жителями собрались на площади, и Джек, их защитник, тоже должен был направиться туда. Но сначала…
– «Эта жизнь есть коридор. Короткий или длинный – в любом случае благодарю», – прося прощения и одновременно молясь, прошептал Джек, забираясь на каменный пьедестал к статуе Розы.
Букетики из бессмертников, которые он обычно приносил, давно иссохли. За две недели его сна никто Розу больше не навещал, но это было к лучшему. Он обошел ее стройный бронзовый силуэт и, остановившись позади, прямо под отполированным пучком, осторожно обнял ее со спины, как живую. Одна рука легла на талию, а вторая скользнула вверх и надавила на маленький зазор между корсетом и острыми, будто настоящими, лопатками.
– Спасибо, что сберегла ее. Ты всегда лучше всех хранила все мои секреты.
Потайная дверца щелкнула, и рука Джека проскользнула внутрь, словно пыталась добраться до сердца Розы. Впрочем, так оно и было, ибо сердцем Розе служила Первая свеча. Ее холод обжег Джеку пальцы, едва он приблизился к ее стволу, завитому, белоснежному, сплетенному из семи костяных стержней. Яркий голубой огонь все эти годы был сокрыт надежно, полая внутри статуя из толстого металла, без единой трещины, не пропускала его бликов. От этого, будто соскучившись по вниманию и утомившись взаперти бронзового тела на краю Старого кладбища, Первая свеча вспыхнула в руке Джека и чуть не ослепила.
Он осторожно извлек ее из статуи, прижал к груди и спустился с пьедестала вниз. Поднес свечу к зазубренным прорезям в своей тыкве и зацокал на коптящийся фитиль, будто усмирял волнение огня, его обиду. Бирюзовое пламя снова опустилось, стало ниже, и Джек погладил под ним стержни.
Его братья. Ах, как Джек скучал! Но сейчас было не время для тоски – времени хватит только на то, чтобы наконец‐то расставить все и всех по своим местам.
– Добро пожаловать на День города! Еще чуть-чуть, и ты бы действительно его проспал.
«Хотелось бы», – подумал Джек и оглядел центральную площадь. Ламмас, надо признать, превзошел все его ожидания, причем как лучшие, так и худшие.
Недаром Джеку показалось, что весь город превратился в кладбище – оно и было так. Статуи, всюду статуи, куда не глянь! Уже не люди. Парализованные не то чарами, не то очередной отравой, с такими же широкими и безумными улыбками на лицах, с какой Ламмас пританцовывал у высокого костра от возбуждения, веселясь среди живых скульптур, дышащих, но неподвижных. Кого‐то паралич застал прямо во время танца, в хороводе иль прыжке; кого‐то – за распитием эля, и теперь тот стекал по одежде, все собой залив. Трапезы, беседы, смех, гадания, игры – Ламмас все вокруг остановил, превратил День города в музей. Джеку пришлось добираться до него зигзагами, чтобы никого случайно не толкнуть и не уронить. Болотные огни гудели в фонарях и тыквах, развивались от ветра украшения из ротанга и соломенные куклы, подвешенные на ветвях сухих бронзовых деревьев. Праздник, очевидно, был в разгаре, прежде чем Ламмас накрыл его своим стеклянным колпаком.
– Вот, – сказал ему Джек небрежно и протянул Первую свечу. – Держи. Ты ведь ее искал все это время.
Ламмас, улыбаясь, весь разодетый, как на парад, причесанный и явно очень собой довольный, – Джек уже научился определять это по ширине его улыбки, – скосил на свечу глаза. Вот только руку в ответ не протянул. Хотя если бы сделал это, легко коснулся бы свечи – с Джеком его разделяло не больше метра. Они оба одинаково чувствовали холод, исходящий от огня – дыхание Колеса, движение которого свеча все‐таки остановила.
– Ну же, возьми ее. Что такое? – спросил Джек, когда Ламмас заложил руки за спину, будто боролся с соблазном это сделать. – Разве ты не хочешь затушить ее? Или, подожди… Ты не можешь?
– Ах, теперь я вижу, – со смехом отозвался он. – Ты все вспомнил.
И это было так. Джек снова опустил Первую свечу, держа ее в руках так же нежно, как в самый первый раз. Вместе с тем, для чего нужна была свеча и кто такой Ламмас на самом деле, Джек вспомнил, как брат выглядел давным-давно, еще в их прошлой жизни. Вечно непричесанные рыжие локоны щекотали ему лопатки, словно ритуальный костер – как тот, что теперь горел на площади у фонтана, – и всегда лизал смуглую, почти оливковую кожу. Безмятежное море в его глазах, разделившееся в них на два цвета – карий и голубой. Сейчас же на него, однако, смотрел юноша, от всего этого очень далекий – кудрявый, белокурый, с веснушками на вздернутом носу, щербатой улыбкой и глазами темными, почти черными. Сама ночь, что их всех породила, плескалась в них. Сама гроза и осень.
– Мне казалось, ты‐то знаешь, брат, что чужое надевать без спроса – дурной тон. Ничего не хочешь объяснить? – спросил Джек и пристально посмотрел Ламмасу в лицо.