То, что Джек принял за мерцающее платье с шлейфом, оказалось феями, облепившими Титанию с головы до ног, но тут же устремившимися куда‐то ввысь, а затем – к нему всем горящим и золоченным роем. Джек тут же взмахнул рукой – и черные цветы, взращиваемые ими на ходу, пожухли; взмахнул косой – и шипастый терн с синими ягодами, как бусы, опал и сгнил. Феи налетели на него, но Джек взмахнул и тем и другим опять, и полчища их поредели, из золотого стали красными, а вместо звона рассыпались хрустом. Тогда Джек отвернулся, снова двинулся вперед… И опять застыл. И так по кругу, каждый шаг сопровождался дюжиной цветов. Тугие колючие плети не просто держали, а возвращали Джека назад, и это, надо признать, очень его развеселило.
Вот только в Великую Жатву веселье Самайна даже хуже, чем злость.
Он засмеялся и принялся неистово махать своей косой, полосуя и растения, и фей, которые нависли над ним со всех сторон и стали покрывать слой за слоем этой липкой, тягучей, как мед, пылью, будто пытались похоронить его в сугробе из нее. Не только жизнь ведь из пыльцы ткать можно, но и гламор, и сон… Тыква Джека вдруг потяжелела, как настоящая голова, и тьма, объявшая ее, будто бы стала еще темнее. Движения его и впрямь замедлились.
– Не смейте прерывать наш ритуал!
Блаженная улыбка Ламмаса, с которой он все это время наблюдал за Джеком, вдруг перестала быть таковой. Клематисы яростно принялись душить черные цветы, бросаться и бороться, как змеи со змеями схлестнувшись. Костер же резко пригнулся, едва не затушенный ветром, поднятым Ламмасом, стремительно бросившимся через площадь. Сверкнул оформившийся из тени серп и серые глаза Титании, отразившиеся в его плоской стороне, но та даже рукою не прикрылась, не попыталась спрятаться. Лишь глянула мельком, раздраженно, будто на чернь какую, и снова отвернулась к Джеку.
Негоже Королеве фей таких гостей встречать, потому вместо нее Ламмаса встретил предводитель Дикой Охоты.
– Думаешь, против духа пира выстоишь, охотник? – усмехнулся Ламмас, разрубив пополам летевшую в него стрелу, что заставила его вернуться на несколько шагов назад, к столам с карамельными яблоками, на которых в довесок к фруктам теперь лежали и чужие головы. – Против самого лета идешь, ничтожный осколок зимы…
– Я не только выстою, но и выпотрошу тебя, – пообещал ему Херн уверенно, вскинув подбородок, и рога его, казалось, разрослись еще выше и дальше, как ветви вязовых деревьев, шелестящих вдалеке. – Ты и так гниешь. Каково это – разваливаться на части уже во второй раз? Понимать, что обречен?
– Взгляни на часы, – Ламмас указал на башню той рукой, что действительно уже мало напоминала подвижную конечность: болталась, сгнившая по локоть, где петелька за петелькой расходился шов под закатанными рукавами одежды. – Ночь Самайна еще длится. И сам Самайн тоже здесь. Все начнется тогда, когда закончится. Может быть, к этому моменту я оставшиеся пальцы твоей королеве отрезать успею… Или на сей раз сразу руки. Что думаешь? Поможешь мне снова ее сдержать, клятвопреступник?
Ни один мускул на лице Херна не шевельнулся. Он только покосился на Титанию, будто ее разрешения просил, и, едва та ему кивнула, не поворачивая для того головы, как Херн кинулся в атаку. Но не победить было его задачей, а занять, отвлечь, ибо победу им могло сейчас принести лишь время. Силы тела, собранного из частей чужих, уже были на исходе. Ламмас и вправду распадался, грозясь навсегда исчезнуть, и им оставалось только дождаться этого момента.
И остановить Великую Жатву, конечно.
Джек понимал все это, как и многое другое. Смотрел туда, на брата, но видел только души. Великая Жатва говорила с ним слишком громко, даже музыке из колонок, уже, правда, затихающей, было ее не перекричать. Так что все, что Джек сделал, – это вновь устремился к злополучному мосту, отчаянно пытаясь пересечь границу, пробежать вдоль кованого чугунного забора, на котором раскачивались соломенные куклы и оранжевые ленты из атласа. Пыльца продолжала сыпаться, веки – которые всегда воображал себе Джек – тяжелеть, но Джек не мог остановиться.
– Жатва… – прошептал он, упорно стряхивая с себя цветы и сон, призывая ветер, чтобы отмести от себя фей, расплести пыльцу и разорвать терновые петли. Даже его коса в их плен попала, заросшая до лезвия, а затем снова ноги Джека, пригвожденные к земле. Руки оказались привязаны к телу.
– Ох, Лорочка, я же говорила, что не следует нам сюда идти!
Звякнули колеса инвалидной коляски, которую Душица уронила прямо перед Джеком, остановившись посреди моста. Лора тут же завертелась и плюхнулась с ее плеча обратно в кресло, не позволив унести ее назад. Вместо того чтобы пятиться, как сделала Душица и как поступил бы любой другой человек на ее месте, Лора вцепилась пальцами в свои колеса и толкнула их вперед. Джек был готов поклясться, что она ничуть его не страшится, смотрит прямо в его тыквенные прорези и даже не моргает.
Он тоже на нее смотрел. Смотрел и любовался.
Душа Лоры сияла, как глубокий океан с лощиной, где спят древние киты, что были богами до богов. А Джек, тянущийся в ночь Самайна к любым душам, как бабочка на свет, перед такой душой устоять бы точно не сумел. Взбодренный ею, он тут же порвал лозы, терновые путы и оцепенение. Под скрежет его косы, прочертившей на асфальте полосу, и крик Титании Джек стремглав бросился в глубоководное мерцание, желая без остатка весь в него нырнуть и разделить надвое.
Лора беззвучно раскрыла рот, кровь пузырилась у нее на подбородке. Она снова дернула колеса кресла, резко тормозя, когда поняла, что впереди самого Джека на нее несется его острая коса. Колеса повело, коляска неровно встала. Облако пыльцы на миг проложило завесу между ними, и Титания, перескочив через Джека, заслонила собой Лору, оказавшись впереди.
А их, в свою очередь, заслонил собою Франц, наконец‐то догнав обеих. Тот возник из ниоткуда, растрепанный, с темно-вишневыми глазами, и их с Титанией души Джек видел теперь вблизи: одна темная и бархатная, как лес ночной, а вторая – багряная, в оковах, которые срощена с плотью настолько крепко, что не по зубам даже косе Самайна. Джек не знал, какая манит его больше, и решил попытаться забрать все три одновременно.
Истекая тьмой, Барбара воспряла над ними в лунном свете.
– Эй, эй, назад! – воскликнул Франц, оттолкнув себе за спину и Титанию, и Лорелею. – Куда к спятившей тыкве лезете?! Вы же девочки! Отдыхайте. Дайте разобраться с этим мужчине.
Лора захлопала ртом, тонкие светлые брови красноречиво сошлись на переносице. Она собиралась снова дернуть опоры кресла, покатиться вперед, но Душица подоспела. Схватилась за его спинку и насильно оттащила Лору назад, под ее возмущенное мычание и удары кулаков по подлокотникам. Титания тоже отступила обратно под покров своих детей. Оттуда вместе они могли смотреть, как схлестнулись бессмертие и смерть.
Алые глаза с расширившимися, почти заполонившими радужку зрачками горели так же ярко, как прорези оранжевой тыквы в темноте. Болотных огней вдруг резко прибавилось на площади, все они вернулись в фонари, но не чтобы площадь освещать, а чтобы смотреть в первых рядах спектакль. За тем, как Джек Самайн вновь заносит свою косу и как тщетно, но остервенело пытается рассечь абсолют бессмертия; как он снова, снова, снова режет этого дурного вампира, оставляя на плоском подтянутом животе кровоточащие раны, но ни одной царапины на душе. В конце концов, они оба уже это проходили: однажды Франц попросил Джека умертвить коль не его тело, то сразу дух, и конечно, ничего не вышло. Не выходило и сейчас. Открыться‐то шкаф открывался, но содержимое не вынималось. От столкновения с душой Франца во все стороны летели искры, будто коса Джека встречалась с другой косой, с металлом закаленным, но не Колесом, а самой любовью.
Кровь омыла брусчатку моста, и Франц, зашипев от боли, толкнул Джека в грудь, возвращая на Темную половину площади, как в темную половину года, откуда он пришел. Даже когда удары Джека стали такими же частыми, как дыхание Франца, и такими же лихорадочными, как горячительный бред и судороги, когда тебя ранят ядовитым клинком, Франц не сделал ни шага назад. Только оттеснял Джека дальше в центр площади, пока не вернул между ним и мостом безопасное расстояние. Тогда Джек и Великая Жатва поняли: этот урожай им действительно не скосить. Ибо то не плод и не росток. То даже не одна душа – их шесть в одной. То древо, для ствола которого топор нужен, а не коса, и не Самайн, а конец всего мироздания.
От этого Джек пошатнулся, промахнулся мимо цели следующий его удар, и Франц, терпеливо дожидаясь этого момента, мгновенно тем воспользовался. Проскочил под косой Джека и, оказавшись у него за спиной, схватил.
– Слушай меня, ты, бешеный овощ! – закричал Франц ему в оранжевую корку, прямо туда, где предполагалось ухо. Руки его обвились у Джека вокруг шеи и грудины, а ноги – вокруг торса, и весь Франц повис на нем, цепляясь, как за обрыв скалы. – Я люблю тебя! Понятно?! В смысле как друга, как брата, как семью люблю. И ты меня любить научил, да не кого‐то там и даже не себя самого, а саму жизнь. Жизнь, Джек! Теперь я понял, правда понял. Ты меня работать заставлял, убираться, с Лорой нянчиться, гулять, снова убираться… Много чего неприятного, словом, делать, только чтобы я жить начал, хоть как‐то, хоть как умею или не умею вовсе, пока не научусь. У тебя получилось, слышишь? Я, Франц Эф, хочу жить! И поэтому я не дам расхотеть жить тебе. Не дам все испортить и потом рыдать в подушку, какой ты негодяй. Потому что ты вовсе не такой. Слушай меня, Джек, слушай! Не Жатву или что там еще за хрень говорит с тобой, а меня, только меня. Я не отпущу тебя ни за что на свете!
И он действительно не отпускал, сколько бы Джек его ни резал. Размахивал косой, взбешенный, полосовал руки и ноги, его обхватившие, брыкался и извивался, пытаясь сбросить, а сбросив – разрубить. Джек был сильным – сильнее, чем Франц смог бы стать и за сотню тысяч лет, но тот так тянул его на себя, так наваливался всем своим весом, что они оба стояли на месте, чуть не падая на бок. Уворачиваясь от острия косы, Франц спрятал лицо у Джека на плече, уткнулся в него, как в подушку, и вонзил пальцы крепче, так глубоко, что они разломали ребра и вошли Джеку в грудину до последней фаланги, как клещи.