– Ой-ей! Ты чего такая злая? Я просто познакомиться хотел! Погоди, ты что, голая?.. Пресвятая Осень! – воскликнул он и закрыл треугольные глаза ладонью.
Титания зашипела, сгорбила спину, пряча лицо за ожившими под диадемой волосами, и сиганула на дерево по соседству, будто показывала, что тоже так умеет. Спустя секунду она полностью укрылась в его кроне, затаилась, изучая взглядом силуэт. Человек сидел напротив, но как человек не ощущался вовсе. Словно заветная самайновская ночь сгустилась и обрела мужскую форму. А затем еще одну, изогнутую и крючковатую, мелькнувшую прямо у нее перед лицом, когда она поднырнула под колючими ветвями и попыталась проскочить.
– Нет-нет! В город я тебя не пущу, успокойся для начала.
Нечто, похожее на косу, подцепило ее за паутинный плащ и откинуло обратно. Титания прокатилась по земле и приземлилась в ворох гниющих листьев, обратно за черту и кромку вязового леса. Желание перестать быть его частью, вырваться, забыть о зовущих голосах и шрамах, ослепило ее настолько, что, когда человек снова вышел к ней, она застыла, впервые разглядев его в упор.
До чего чуднóй! Ажурная рубашка, какую Титания встречала еще тысячу мужчин тому назад, подтяжки с короткими штанами, шерстяной лоскутный плащ… За свою жизнь она видала множество людей, бедных и богатых, здоровых и больных, царей и воинов, убийц таких же, как она, и даже хлеще. Но никогда – носящих тыкву вместо шлема и ворчащих вместо того, чтоб нападать в ответ:
– Да что с тобой такое?! Ты вообще понимаешь человеческую речь? Ауч!
Ее ногти прошлись в опасной близости от лица, вырезанного в оранжевой корке, и отскочили от лезвия прикрывшей его косы. Если бы он тут же взмахнул ей в ответ, Титания осталась бы без обеих рук. Он уже несколько раз мог ее порезать, даже разрезать пополам, но нет, не трогал, не причинял вреда – лишь толкал и скакал туда-сюда блохой, за ней и от нее, по деревьям и земле, по воздуху и тени. Последняя точно была живой, хватала Титанию за лодыжки и оттаскивала назад, едва она снова порывалась пересечь границу леса.
– Что, силенок не хватает тыкву раздавить? Хе-хе.
Над Королевой не смеются – Королеву почитают и боятся! Но только не этот странный человек. И, надо признать, смеялся он по праву. Каждый раз, когда Титании казалось, что ее пальцы вот-вот обхватят его тыкву и действительно раздавят ту в руках, он ускользал, распадался на маленькие крупицы темноты и появлялся где‐то сзади; то книзу головой, придерживая ее за крючковатый хвостик и свисая с ветки, то к Титании вплотную, кожа к коже. Она не чувствовала на шее его дыхания, не слышала острыми ушами пульс и удары сердца, и даже не была уверена, живой ли он вообще. Все, что Титания знала – что он гораздо ее сильнее. И что, возможно, не только о ней правдивы сказки, которыми пугают у костров.
«Дух пира? Это о таких, как он, травил байки тот торговец, пока мои дети сдирали с него кожу?»
Титания вспомнила историю, рассказанную затихающим пьяным шепотком. Таких историй она слыхала много: почему‐то все мужчины, если приходили в сознание перед смертью, принимались без умолку трещать! Пытались заговорить ей зубы и увлечь. У кого и вправду получалось, те жили немного дольше остальных. А все истории, которые они успели ей поведать, Титания выстругала на стенах дворца и в голове, запомнив слово в слово, ибо, кроме них, детей и голода, у нее не было больше ничего.
Пока Титания воскрешала в памяти ту самую историю, сбивчиво шептала ее себе под нос, сражение завершилось. Что‐то дернуло ее внутри, будто душа зацепилась за сучок, и ноги подогнулись сами. Диадема скатилась на жухлую траву, с треком разошелся паутинный плащ. Титания упала, и тень с тыквой и косой заслонила собой желтое свечение огней, к которым она так отчаянно стремилась. Несомненно, теперь ее ожидала смерть.
Готовясь к ней, она зажмурилась и подтянула к груди расцарапанные ноги. Фарфоровую бледность, как чистое полотно, расписало грязью, пóтом и румянцем. Титания не собиралась сопротивляться больше, хищник в ней извелся и спрятался в нору. Если Королева пала, Королева умирает, как и все, – таков закон природы и ее двора.
Она склонила голову над лежащей в листьях диадемой, принимая свою участь, прижималась к земле-подруге лбом в последний раз. Над ней поднялась коса…
А опустился теплый плащ из шерсти.
– Замерзнешь ведь, – сказал ей Джек тогда, укутал в снятую с себя одежду и протянул раскрытую ладонь, помогая встать. – Ну, давай, чего вся сжалась? Я тебя не обижу. Добро пожаловать в Самайнтаун!
На «спасибо» говорят «да не за что», на «как дела?» – «хорошо, а у тебя?». Босиком не ходят не только потому, что неприлично, но еще и потому, что в городе можно поранить ноги. В магазинах в качестве оплаты не принимают бабочек и сушеные цветы, а разноцветную коробку, которую называют телевизор, включают пультом – команду «покажи мне мир» он не понимает. Двери и окна не одно и то же (через последние нельзя влезать), вода в чайнике обычно закипает за пять минут, и лучше не раздеваться где‐то, кроме своей комнаты и ванной. Да, Джек многому научил Титанию, в том числе и тому, что на добро нужно отвечать добром, а на заботу – заботиться вдвойне. Последнее, правда, Титания додумала уже сама, поэтому и выскочила из Крепости вскоре после Джека, когда он отправился к Ламмасу на ужин.
Сердцу было слишком неспокойно отпускать его вот так, пускай он и попросил никого за ним не следовать. Но разве это честно: ее он, значит, защитил, а она его что, нет? Мать все еще есть мать, и пускай Джек вовсе не ее ребенок, таким инстинктам Титания не перечит – таким инстинктам важно доверять. «Будь рядом, ищи угрозу, охраняй то, что тебе доверили». А Джек, пригласив ее жить к нему под одну крышу, тем самым доверил ей всего себя. Тыква его, увы, не крутится во все четыре стороны. Так пусть смотрит только за одной – вперед, а Титания присмотрит за тремя другими. Она убедится, что он дошел и вышел, что он цел и что не одинок, если в него вонзятся зубы, как в нее когда‐то.
Перед выходом Титания надела простое льняное платье цвета трав, что оплели собою потолок и нянчили в стеблях винные бутылки, наполненные настоями, что она готовила. Тканевый пояс с россыпью графитового бисера туго обхватывал талию под ребрами, будто держал внутри ее колотящееся от тревоги сердце и не давал ему выпрыгнуть наружу. Черные волосы свободно струились вдоль лица, дрожащие, беспокойные, как она. Сверху Титания накинула невзрачное серое пальто с вышитым платком, а затем покрыла себя золотой пыльцой вдоль плеч и соткала гламор. Может, от Чувства Джека и не скроет, но поможет скрыться от других и не привлекать внимание. Сливаться с пейзажами Титания всегда умела, даже с городскими.
Она скользила меж жилых домов по переулкам, прыгала из толпы в толпу, отставая на дюжину шагов, но не выпуская из виду узкую спину в черном тренче, который сама же подарила. Джек будто бы гулял, а не шел на деловую встречу, на кону которой, возможно, стояла их судьба. Размеренными, неспешными шагами он спустился в низину Темного района, подошел к мосту… И остановился. Будто осматривал достопримечательности, он останавливался возле всех популярных у туристов точек, после чего побрел обратно, так мост и не перейдя.
Титания занырнула за остановившийся автобус, поток из которого хлынул к Джеку наперевес с фотоаппаратами, и поиграла нитями гламора на плечах, словно из глины лепя подходящий облик, чтоб не выделяться и не ловить косые взгляды. Сорок лет она не ходила на охоту, но охотник тем не менее проснулся в ней с одного щелчка. Тита сгорбилась, прищурилась, будто выслеживала добычу. Вот она – скрывается за углом! Титания выскочила и свернула следом. Острые кончики ушей подергивались. Впереди показалась Рябиновая улица, и Титания сжалась изнутри, готовая бороться с древом, что ненавидело всех фей, шéлки, гномов и даже некоторых нимф. Когда‐то из него здесь были рамы, скамейки, двери, мебель, но чем больше расширялся Самайнтаун, тем, благо, больше его жителей разделяли «рябиновую боль». И пускай теперь от нее улице досталось лишь одно название, корни рябиновых деревьев, когда‐то растущих здесь, но вырубленных, все еще спали в ее недрах. Каждый раз Титанию мутило, даже если она по Рябиновой улице не шла, а ехала в трамвае. Мигрень вкручивала в виски гвозди, и пыльца тускнела, рассыпаясь прямо в пальцах, как песок. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда Джек вдруг снова изменил маршрут и отправился вдоль Роза-лей.
Титания следовала за ним по пятам и гадала, что же за адрес указан на визитке, которую Джек так и не дал никому из них прочесть. Вытащив ту из кармана, он принялся теребить ее в руках, и так они обогнули весь район… Пока наконец‐то не остановились возле Лавандового Дома.
Так вот почему он не сказал! Титания едва не зашипела, учуяв мертвецов.
– Спасибо, что проводила меня, Тита.
Конечно же, он понял, что она идет за ним. Тита осознала это еще в тот миг, когда Джек обошел Рябиновую улицу, которую просто так, без повода, никогда б не миновал (уж точно не после того, что на ней случилось). В конце концов, улицы Самайнтауна говорят с Джеком так же, как с Титанией – цветы. Гравий на дорогах шепчет, предупреждают болтливые горгульи на карнизах, окна мигают, как глаза, следят. Гламор опал с Титании, ненужный, перестали искажаться черты ее лица, а обличье меняться от одного к другому.
– Разве ты не должна быть в цветочной лавке? – спросил Джек. – Люди не переживут «особые поводы» без твоих особых букетов…
– Заговорила букеты наперед, попросила Линду подменить. Здесь мне важнее быть. Не дам тебя врасплох застать, – сходу сказала ему она, даже скорее вскрикнула. – Растерзать не дам, укусить волкам и лету не позволю! Буду сторожить, защищать хотя бы так, здесь, на всякий случай… Пожалуйста.
Она всегда начинала говорить рублено, когда из ее внутреннего шкафа, как называл людское нутро Джек, высовывал свою морду зверь. Когда было тревожно, как сейчас, и когда на ее