Раздался звон. На ковер и на разбросанную мебель полетели искры. Коса встретилась с изогнутым серпом.
– Не вмешивайся, Пак!
Джек даже не заметил, как тот, что у двери, попробовал напасть, подобравшись к нему с боку. На сморщенном лице сверкала зловещая ухмылка, но одно слово Ламмаса – и он прильнул назад к стене. Джек удивился, почему тот отказался от подмоги, но затем все встало на свои места.
– Барбара, – прошептал Джек, почувствовав, как она дрожит от натуги.
– Как ты ее назвал? – Ламмас вдруг осекся, но тут же тряхнул головой и кинулся на него опять.
Джек никогда прежде не встречал равного себе, и уж подавно не встречал того, кто его бы превзошел. Движения Ламмаса были выверенными, такими же воздушными, как его, но точечными, резкими, будто он и впрямь стругал пшеничные колосья, а не дрался. Серп, черный, матовый, тоже сотворенный из сгустившейся тени, отбивал выпады косы, абсолютно не прилагая к этому усилий. Джек резал, но не разрезал. Атаковал, но затем вновь пятился. Барбара скрипела, тряслась в его руках, и ему казалось, что он слышит ее плач, жалобный и детский. Будто ребенок со взрослым дрался – такая же пропасть разверзлась между силой Ламмаса и Джека, ровно настолько Джек уступал ему. И дело было вовсе не в особенном серпе, не в том, что Ламмас управлял им как оружием, а Джек своей косой как близким другом.
Дело было в нем самом.
– Ты такой слабый, Тыквенный Король, – хохотнул Ламмас, и действительно: пока он спокойно рассуждал, лениво защищаясь одной рукой, а другой приглаживал растрепавшиеся кудри, Джек крутился, как юла. – Удивительно! А ведь какие слухи о тебе только ни рассказывали. И будто ты всех злодеев держишь в страхе из-за какого‐то там инцидента семь лет назад, и будто даже медвежья стая – дикая, злее волков – ходит перед тобой на задних лапах… Я уж приготовился, думал, мы и камня на камне в Лавандовом Доме не оставим! А оно вон как пресно, местный лимонад из облепихи и то больше впечатления на меня произвел. Я разочарован.
Казалось, в одной его руке с перчаткой больше силы, чем во всем Джеке от тыквенного хвостика до ног. Он закряхтел, когда Ламмас извернулся, перепрыгнул лежащий стол и ударил его сверху. Коса и серп опять скрестились, Джек выставил Барбару над головой, пригнув одно колено, и впервые их с Ламмасом лица оказались друг к другу настолько близко. Черные глаза смотрели в упор, не моргая, и Джек бы соврал, если бы сказал, что не испугался в тот момент.
Он… Он правда такой слабый? Он не может защитить свой город?
– Похоже, ты никого не сможешь защитить, – вторил его мыслям Ламмас. – Почему ты вообще так рьяно стремишься это делать? Почему не бросишь Самайнтаун? Эти жители ведь такие неблагодарные… Никто из них даже не замечает твоих стараний! Бегаешь туда-сюда, как шавка, лампочки меняешь, скамейки двигаешь, потерянных детей находишь, а они вместо того, чтобы благодарными быть, меня зовут! На твое место приглашают, представляешь?
– Тебя призвали в Самайнтаун? – Джек едва не выронил косу. – Кто?
Ламмас по-мальчишески хихикал, пока тот перебирал варианты один за другим. Винсент Белл? Лавандовый Дом, потеря сына, меценат в гостином зале… Нет, этого просто не может быть!
– Видишь ли, Джек, ты в Самайнтауне на самом деле никому не нужен. Все, что ты делаешь – отнимаешь работу у социальных служб. Что хорошего ты сделал для города по-настоящему? Стал лицом уличных листовок? Глупая маленькая тыква! Небось даже не в курсе, что местные болтают за твоей спиной. Хоть и дорогу не переходят, но и в глаза не смотрят, правда? Все потому, что считают тебя шутом. Признай, ты ведь такой тюфяк…
– Закрой свой рот!
– Что такое? Правда тыквенные глазки режет? А помнишь ту драку на парковке…
– Это были обычные подростки, все они такие! – воскликнул Джек. Голос его звучал будто сквозь стиснутые зубы. Вены вздулись на худых руках, мышцы свело судорогой. Еще никогда он не ощущал такой сильной слабости, как от серпа, что все давил, давил. Казалось, еще немного, и от перенапряжения Джек треснет пополам вместе со своей тыквой.
– Вот именно – подростки! Даже они не воспринимают тебя всерьез, что уж говорить о взрослых? Женщины, мужчины… Ты для них как обезьянка в смешной шапочке, с которой фотографируются на память. Ты ведь даже пока ко мне шел, успел попозировать для парочки туристов, я прав?
– Откуда ты…
– Тыквенный Король, – продолжал Ламмас, заведенный, в такт своим ударам. Серп непрерывно стучался о косу, как молот. Удар, удар, удар. – Король, который не может справиться всего лишь с одной крысой, прорывшей в его замок тайный ход. Знаешь, теперь я ничуточки не удивлен, что над тобой смеются.
– Да чего заладил?! Ну и пускай смеются! Мне все равно. Я забочусь о них, потому что люблю, а не потому, что ожидаю, когда меня похвалят!
Что‐то в лице Ламмаса вдруг переменилось, будто восковая маска потекла. В тот же миг Джек прижался к полу, словно правда упал и сдался, но затем выдернул Барбару из-под жалящего лезвия и перекатился в сторону, вскочил на ноги. Рубашка на нем порвалась, лямка штанов лопнула – Джек даже не заметил, как Ламмас почти вспорол ему грудину. На ботинки посыпались обрывки ниток с белоснежными рюшами. Джек бегло ощупал свои ключицы, выглянувшие из прорези в ткани, что тянулась до верха живота. Кожа, гладкая и персиковая с россыпью маленьких веснушек, осталась невредимой, но торжествующая ухмылка Ламмаса сообщила Джеку, что то лишь его милость, а не промах.
Джек оскорбленно фыркнул – уж лучше бы вспорол! – и поднял Барбару опять. Чувство велело ему занять оборонительную стойку, защищать уже не город, а себя. Барбара умоляла о том же самом: Джек чувствовал, какой мягкой, пластичной стала в пальцах тень, будто ей хотелось растечься у него в ногах и уползти. Он мысленно умолял ее потерпеть еще немного, пока переносил вес Барбары из одной руки в другую, направляя лезвие аккурат туда, куда направлялся Ламмас. Их, стоящих в разных углах огромной комнаты, разделяла почти дюжина шагов и перевернутая мебель с разбитой посудой, но Джек чувствовал себя так, будто оказался в спичечном коробке.
Зато там, где серп порезал его, в змеиный клубок свернулась злость… И, как саламандра, вдруг воспламенилась. Джек старался медленно, глубоко дышать, чтобы затушить ее. Не этого ли Ламмас добивается? Провоцирует его? Пытается вывести из себя? Еще чего! Голова у него, может, и из тыквы, но зато ветер в ней, как у многих других, не гуляет. Джек прекрасно помнит, что случается, когда он поддается гневу. Нет, каких‐то глупых оскорблений, обвинений в наивности или безвкусном стиле (пф-ф, будто он раньше этого не слышал!) недостаточно, чтобы он о таком забыл. Тем более, если Джек прав и Ламмас правда играет с ним в какую‐то игру, то, не зная правил, лучше приложить все усилия, чтоб выйти из нее. Даже если это значит добровольно проиграть.
– Я ведь и дальше буду убивать, ты знаешь, – сказал Ламмас, неспешно приближаясь к нему по дуге. Фоторамки хрустели под прорезиненной подошвой высоких ботинок, а изысканная мебель, между обломками которой ему приходилось лавировать, превратилась в хлам. – Я буду убивать, пока ты меня не остановишь, Джек. Или пока не отдашь мне Самайнтаун.
– Зачем он тебе? – спросил тот снова. – Завидуешь? Тоже хочешь стать символом города и фотографироваться с туристами?
– Возможно, – ответил Ламмас уклончиво, прижав серп плоским широким лезвием к щеке. – Может быть, я тоже мечтаю о доме?
– Так построй собственный! Не так уж это и сложно, учитывая, сколько у тебя должно быть денег. – И Джек махнул косой на окружавшую их комнату и Пака, слившегося с ее интерьером, имея в виду все и сразу: явно подсобляющий их грязным делишкам Лавандовый Дом, друзей-приспешников, дорогую мужскую одежду, которая случайно высыпалась из платяного шкафа, который они снесли во время боя. Вся она тоже была черной, как та, что на Ламмасе, но золотые запонки, пуговицы из слоновой кости и блестящий шелк выдавали цену.
Ламмас же только пожал плечами.
– Тот, кто может заставить цвести что угодно, и сам всегда будет процветать. Да и узнать, что нужно людям, и предложить им это не так уж сложно. Но вот построить целый город – куда сложнее. Это долгий, кропотливый труд, а я такой нетерпеливый! Зачем начинать с нуля, когда можно взять уже готовое и просто переделать на свой лад?
– Врешь, – прошипел Джек. – Я встречал сотни тысяч душ, и этого достаточно, чтоб понять твою, даже ее не видя. Тебе не Самайнтаун нужен, а что‐то, что в нем находится. Или, может, кто‐то? Или даже…
В этот раз Ламмас вдруг разозлился сильнее Джека, и тот даже не понял, почему. Но лицо его исказилось, улыбка треснула, перестав быть таковой, и превратилась в искривленной яростный оскал. Он налетел на него стремительно, как рой саранчи на кукурузное поле, и снова посыпались удары. Срывающиеся со скрещенных лезвий искры ослепляли, словно вспышки молний по весне, и Джек едва не споткнулся, выставляя над собой Барбару, пытаясь отвести серп Ламмаса хоть на секунду, чтобы перехватить инициативу. Тот словно озверел.
Взмах, взмах, взмах…
Звон, звон, звон.
Еще, еще, еще.
– Барбара!
Нечто, что приползло к нему само среди ночи, что слилось с его обычной тенью и стало оберегом, которому он мог доверить и секреты, тайны, врагов, всего себя, не выдержало. Тень с шипящим стоном потекла сквозь пальцы, потеряв форму, и Джек опустился на колени, но не перед Ламмасом, а перед ней. Принялся сгребать разрозненные дрожащие кусочки Барбары в ладони, прижимать к себе, лелеять, чувствуя вину за то, что заставил ее превозмочь свои пределы. Изнуренная, она даже не могла никак срастись и собраться в один лоскут.
И в этот самый миг на них обрушился очередной удар.
Судорожно хватаясь за обрывки тени, Джек успел перекатиться в бок, когда серп Ламмаса вонзился в пол, взметая град щепок. Но увернуться от пинка не получилось: ногой Ламмас отправил его в полет через всю комнату. Боль от встречи со стеной, от которой тыква Джека треснула посередине, была сильной, но терпимой в отличие от унижения, когда его, само воплощение осени, по рукам и ногам вдруг оплели цветы.