Он изо всех сил бежал на Призрачный базар, но было слишком поздно.
Что она наделала?
Светло-оранжевый, с нотками мускатного ореха и облепиховых ягод, пунш бурлил на низком огне. Высыпанные семена растворились в нем, как сахар, ушли на дно и стали абсолютно незаметны. Лора схватилась за черпак, принялась грести, но так и не выловила ни одного зерна, хотя в котелке их должно было быть минимум пара тысяч. Осознание, какой же это риск – не только для жителей, но и для нее, живущей с парнем, способным читать души и комкать их, как бумагу, – обрушилось на Лорелею, точно еще одно проклятие. Она судорожно завертела головой, ища взглядом полевую раковину, и даже допустила мысль якобы нечаянно опрокинуть на себя котел, еще горячий. Все равно ведь нижняя половина ничего не чувствует, чего ей стоят ожоги после того, что она сама делала с собой?
Главное, вылить, вылить, вылить! Пока не поздно!
Или не выливать?
Лора опять замешкалась. Застыла, глупо хлопая глазами, глядя в пунш, как в воду, будто он мог сделать выбор за нее, подсказать, как правильно. Точнее, нет – стоит ли оно того.
Ступать по тротуару вместе с другими пешеходами, причем на высоких каблуках. Плясать, когда играет музыка, как та толпа, что обступала сцену. Прыгать, спешно перебегать на красный свет, чтобы успеть в автобус. Карабкаться и залезать на холм. Тянуться на носочках за тарелкой на верхней полке или книгой. Кружиться, приседать, если что‐то выпало из рук, пинать, если кто‐то бесит. Чувствовать, как песок мешает в ботинке, и по этому песку ступать, да босиком, вдоль рек, озер, морей. Мучаться от мозолей и усталости, но ходить, ходить, ходить. Везде, где ей захочется.
Возможность, что так оно и будет, даже данная человеком, которому Лора может доверять лишь наполовину (или того меньше), против людей, на которых Лоре плевать, но которым почему‐то не плевать на нее. То или это? Мечта, ради которой она приехала в Самайнтаун, или сам Самайнтаун? Человек или все‐таки русалка?
– Без тебя мы звучим просто ужасно, правда?
Лора вздрогнула, черпак выскользнул из пальцев и с бульканьем нырнул в пунш. Душица стояла по ту сторону столов, смотрела на платформу и Лору, улыбаясь острыми зубами, как у Титании, но еще более крупными и неровными, будто бы акульими. Ее нежно-лавандовые волосы завивались в модном нынче конском хвосте с начесом у лба, а жакет, как для верховой езды, заканчивался чуть ли не выше талии. Благо, там же начинались усыпанный стразами пояс и юбка с ярко-розовыми колготками под ней.
– Давай, пошли! – махнула головой Душица, и Лора подумала, не проспала ли она ненароком какой‐то важный разговор? Ибо та вела себя так, словно они уже все обсудили. – Ты ведь барабанщица, а не кухарка.
– Я ушла из группы, – напомнила Лора, прислушавшись и обнаружив, что музыка на сцене стихла. Даже джаз. Очевидно, объявили перерыв, которым Душица воспользовалась, чтобы прийти сюда. – Эти идиоты тебе что, ничего не сказали?
– Сказали, конечно, и еще добавили, что ты дрянь. Но какая разница, насколько грязный у тебя рот, если ты и впрямь хорошо играешь? Да и мне лично ты ничего не сделала, так что давай слезай и сыграй с нами, Лорочка. У нас скоро будет второй раунд, одна группа заболела, выступаем вместо них. И ты мне все еще за те ножницы торчишь.
– Они не сработали…
– Плевать. Последний шанс даю, короче. Ты идешь на сцену?
Душица подмигнула, и Лора потерялась окончательно. Желание снова взяться за барабанные палочки было даже сильнее, чем необходимость иногда взять в руки карандаш или веник, чтобы как следует отхлестать Франца, когда он снова начинал действовать ей на нервы. Подняться на сцену, откликнуться на первобытный зов звучать, творить, очаровывать… Лора правда этого хотела. Она любила музыку – то немногое, что приносило ей хоть какую‐то радость. И пускай барабаны не могли сравниться с пением или танцами, Джек был прав – Лора создана для них.
Она прекрасно играет свое отчаяние.
– Ладно, ладно, убедила. Только сначала помоги мне вылить пунш, я… не те специи добавила случайно.
– Какой пунш?
Лора махнула головой на плиту, а затем поняла, что никакого пунша там уже нет – плита пустая. Наташа радостно разливала его в бумажные стаканчики всем желающем в самом конце стола, и при виде того, как первый взявший стаканчик человек делает из него глоток, у Лоры упало сердце.
– Давай уже, шевели колесами! Нам еще через толпу надо как‐то протолкнуться. Мэр у нас не из болтливых, долго выступать не будет. Сейчас его черед.
Все перемешалось в голове у Лоры, а затем перед глазами смешались декорации, бумажные фонари, болотные огни и туристы вокруг. Душица почти вприпрыжку везла ее к главной сцене, спустив с платформы, а Лора все оглядывалась на островок кафе, где мелькал мышиный пучок и откуда слышались броские зазывания попробовать «самый согревающий и сладкий тыквенный пунш в мире!». К тому моменту, как Лора с Душицей добрались до сцены, каждый третий человек в толпе уже держал в руках стаканчик с логотипом тыквы.
«Все будет хорошо. Я снова буду ходить, я буду ходить», – повторяла про себя Лора снова и снова, думая о чем угодно, но только не о музыке и барабанных палочках, которые ей уже всучили, втащив на сцену. Она даже не обратила внимание на сморщенные лица группы, начавшей шептаться и ворчать. Софиты раскаливали воздух, и там, где стояла установка Лоры – прямо под лапами гигантской бумажной летучей мыши, подвешенной на тросах, – сцена напоминала печь. Пот собрался на висках, потек по переносице, размывая голубые тени и тушь на кончиках ресниц. Пока Лора фокусировала разбегающийся взгляд на бронзовых тарелках и своем перекошенном отражении в них, на сцене суетились.
– А что, мэр так и не выступал с речью? – спросила кого‐то Душица.
– Похоже, нет. Его на Призрачном базаре никто вообще не видел.
– Может, приболел? – откликнулась клавишница. – Или расписание поменяли?
– Хм, странно… Впрочем, нам какое дело. Нас о замене никто не предупреждал, так что играем, ребята!
И Лора, кивнув, послушно заиграла. Правда, пальцы стали такими липкими от пота, что она несколько раз чуть не выронила палочки из рук. Только косой взгляд Душицы, держащейся за микрофон, более-менее привел Лору в чувства. Со сцены вид на базар открывался скромный, не такой обширный, как она себе представляла: теснота шатров закрывала не только обзор на соседние улицы и ряды, но и даже четверть неба. Зато Лора видела людей: они снова прильнули к сцене, едва зазвучали первые ноты, защелкали зажигалками, вскидывая их над головой. Все знали эту песню – единственную. что написала Душица еще два года назад, но которая, на удивление, не надоела до сих пор ни им, ни даже самой Лоре.
Тыквы, голубые свечи и коса, Мертвецов на улицах слышны голоса.
Ступай за болотными огнями скорей, Самайнтаун к себе приглашает гостей!
Однажды мы сгорим в своих грехах дотла,
Но здесь такая жизнь нам всем мила,
В Самайнтауне, друг, о смерти нет тревог, В Самайнтауне никто не одинок.
В какой‐то момент Лорелея даже поверила, что все обойдется. Туристы и горожане опустошали свои стаканы глоток за глотком – кто‐то даже залпом, чокаясь, – и ничего страшного с ними не происходило. Ряды слушателей пружинили, пританцовывали, а какие‐то школьницы визжали от восторга, фотографируя Душицу со всех сторон. Она всегда пела с закрытыми глазами, стоя неподвижно, и тем напоминала древнее божество – только они могли выглядеть так величественно и отстраненно, когда на них устремлялись тысячи глаз. Ее голос ткал осеннюю песнь, а удары Лоры по барабанам ее взрывали. Она снова начала играть невпопад, промахиваясь мимо тарелок, когда заметила, что люди на площади вдруг перестали смотреть на сцену и стали смотреть друг на друга, странно вздрагивая и куда‐то нагибаясь.
А затем отовсюду стало доноситься все громче и громче, сквозь музыку и поверх нее, пока все не стихло, кроме этих пронзительных визгов:
– Дорогая, что с тобой?..
– На помощь! Человеку плохо!
– Мне… Мне тоже нехорошо…
– Нет, нет, нет! Пусть это прекратится!
«Что будет с людьми, проглотившими семена? – спросила Лора тогда у Ламмаса в кафе. – Они ведь не умрут от этого, правда?».
«Не умрут, – ответил он. – Они просто познают истинное лето».
Лора опустила палочки, глядя на Ламмаса, стоящего в толпе почти у самой сцены. Он держал на весу бумажный стаканчик пунша в руке и, покачивая им, улыбался, пока всех вокруг рвало кровью и цветами.
Акт 2Две недели до Великой Жатвы
8Цветочное воскресенье
Морская ведьма дала нам вот этот нож; видишь, какой острый? Прежде чем взойдет солнце, ты должна вонзить его в сердце принца, и пускай теплая кровь его брызнет тебе на ноги [21].
В историю Самайнтауна и все желтые газеты инцидент на Призрачном базаре вошел под названием «Цветочное воскресенье», а болезнь, захватившая их первые полосы и самих жителей, получила название «клематисовая лихорадка».
Ах да, еще Винсент Белл тоже был мертв.
Это выяснилось часом спустя, когда паника на базаре поутихла, опрокинутые костровые чаши потухли, а пелена фиалкового дыма, вьющегося по верхушкам многоуровневого фонтана, рассеялась достаточно, чтобы проступили очертания развешенных на нем частей тел. Тогда переполох начался по новой – не всех к тому моменту успели эвакуировать с площади, и Джека, маленького, худощавого и невзрачного без тыквы на плечах, чуть не задавили. С его вельветовых штанов сыпались засохшая грязь и могильная земля, по которой он здорово проехался на Старом кладбище, когда упал, а одна подтяжка лопнула и болталась на уровне колен. Джек стоял возле фонтана так долго, что его ботинки успело припорошить листьями, багряными от крови – та все еще капала с центрального шпиля, на который была нанизана оторванная голова Винсента, наполнявшая отключенную чашу вместо воды. Главный фонтан Самайнтауна превратилс