я в жертвенный алтарь.
Все четыре башенки по его периметру цвели, засаженные клематисами. С правой свисала правая же нога, обрубленная по колено, с левой – левая. Зато отсутствовали руки. Туловище, привязанное зелеными петлями к пику между ними, напоминало огрызок, который прожевали и выбросили, потому что тот не пролез в горло. Оказывается, у Винсента было несколько кубиков пресса, почти не поплывших, несмотря на возраст, а на выпирающих ребрах шла какая‐то змеиная татуировка. Там, где в синюшной плоти не зияли дыры и не торчали вывернутые кости, кожа выглядела удивительно чистой и опрятной, будто кто‐то ее омыл. Джек все смотрел и не мог понять, по какому принципу рассредоточили его останки: лодыжки там, суставы здесь… Казалось, его просто бездумно порезали и превратили в кашу. Даже никакой одежды не оставили – только перстни на отрезанной ладони с пальцами, подвязанной к голове бечевкой, из-за чего казалось, будто труп зевает или чешет щеку. Глаза Винсента, таращившиеся с центральной чаши, выглядели испуганными, на выкате и с покрасневшими белками. Кажется, смерть застала его врасплох, как, впрочем, и Джека. Он, конечно, не верил в честность Ламмаса, но это было слишком даже для него. Принести в жертву того, кто его же в город и пригласил, кто помогал во всем и слушался? Откуда такая непомерная жестокость? Или Джек что‐то упускает? Где он промахнулся на этот раз?
Сначала Винсента Белла бросились искать, потому что он так и не поднялся на сцену Призрачного базара с традиционной речью об итогах года. Затем усилия по поиску удвоили, чтобы уведомить его о массовом отравлении на площади, из-за которого уже к утру переполнились все городские больницы. Только когда ни это, ни вой сирен, ни объявление в рупор не дали результата, стало ясно: с Винсентом случилось что‐то страшное. А уже через полчаса мэра – простите, бывшего мэра – нашли по частям на местной достопримечательности, которую он же и отстроил в честь своего третьего переизбрания. Фиолетовые цветы, которые торчали из разинутого рта Винсента и красовались на его седой макушке, сплетенные в венок, забили все стоки фонтана. Из отверстий в изувеченном теле они, кстати, торчали тоже, точно букеты из вазы. Пышные бутоны набили Винсенту живот, как вата.
Стоя там, Джек волей-неволей вдыхал их приторный запах, смешанный с запахом рвоты: даже матерых полицейских вокруг рвало. Назвав место преступления «алтарем», Джек был прав лишь отчасти – в равной степени это напоминало произведение искусства. Цветочную композицию, как икебану, которую Ламмас захотел явить миру. Недаром он выставил Винсента на всеобщее обозрение, хотя прежде всегда выбирал места потише и неприметнее. Это был вызов.
Это было доказательство, что Самайнтаун его уже наполовину, как и позеленевшие кругом деревья с крупными почками, проклюнувшимися вместо бронзово-красных листьев всего за несколько часов.
– Ну что, доволен? – спросил Джек у Ральфа. Тот стоял столбом на противоположной стороне фонтана, и пачка сигарет валялась у его ног вместе с зажигалкой, выпавшая из рук в тот момент, когда он попытался достать их из кармана. Джек поднял и то и другое, когда подошел, но лишь затем, чтобы выкинуть в ближайшую урну. Хоть город и погряз в кишках и хаосе, мусорить в общественных местах он все равно считал недопустимым.
– Сукин сын, – выругался Ральф и пригладил блестящие от геля волосы нервным жестом. Руки у него дрожали, значок шефа полиции съехал набекрень, прикрепленный к наплечной кобуре под коричневой кожанкой. – Не ожидал, что зайдет так далеко. Он всего про несколько жертв говорил, но про такое – ни слова. Чтоб ты знал, Джек, я здесь ни при чем…
– Все ошибаются, – ответил он снисходительно. – У тебя еще есть шанс искупить свою вину. Если поможешь мне с Ламмасом…
– Не помогу. Извини, Джек. – Ральф впервые посмотрел на него так серьезно, что тот поверил в искренность его слов, даже не притрагиваясь к его душе. – Вся моя стая сегодня утром те же семена съела, от которых теперь блюет весь город. Ламмас заставил… Теперь, если я подведу или ляпну что‐то не по делу, с ними будет то же самое.
– Ах, так вот как оно работает, – хмыкнул Джек. – Оно хоть того стоило? В медвежьих комедиях [22] участвовать.
– Ну, если переживу эту осень, то смогу уйти на пенсию уже весной и безбедно жить до конца своих дней.
– Не хочу тебя расстраивать, но ты ее не переживешь. Закон есть закон. – Джек сунул большой палец за уцелевшую подтяжку и, развернувшись на каблуках дерби, двинулся прочь, оставляя фонтан, алтарь, предателей и разруху позади. – Когда я казню Ламмаса, я приду казнить тебя.
– Хорошо, – кивнул Ральф ему вслед. В его прокуренном хриплом тембре звучало что‐то, что показалось Джеку облегчением. – Но сначала разберись с Ламмасом. Пусть у тебя получится.
Клематисы, как и кровь, теперь были всюду. Лужи с ними, извергнутые туристами и жителями, хлюпали у Джека под подошвами. Вся городская площадь напоминала красно-фиолетовое море. Похолодевший ветер трепал брошенные шатры, сломанные прилавки лежали на земле в окружении разбросанных амулетов, книг, тотемов и раздавленных тыкв. Даже самые жадные торговцы кинулись бежать, оставив вещи, когда поняли, что началось. Джек никогда не забудет, как люди метались и падали, давились кровавыми лепестками, что все лезли, лезли у них изнутри. Несколько умерло на месте – как правило, то были старики, но большинство просто мучительно кричало. Всех, у кого обнаружились симптомы клематисовой лихорадки, госпитализировали, но Джек сомневался, что даже местный ковен сможет им чем‐нибудь помочь. Утешало лишь то, что болезнь, похоже, была не заразной: пока Джек в пылу всеобщей истерики бросался от человека к человеку, он увидел, как один юноша поцеловал свою девушку, чтобы успокоить. Из ее губ к его губам прижимались цветочные лепестки, но спустя несколько часов, когда девушка все‐таки задохнулась у него на руках, юношу недуг так и не коснулся. Очевидно, причина была не в воздухе, а может быть, в еде… Хотя какая уже разница, когда лекарство в любом случае можно найти лишь у одного человека?
В тот момент у Джека что‐то кольнуло в груди, и он немного наклонился вперед. Барбара будто тоже почувствовала это, туго обвилась вокруг его лодыжки жгутом.
– А? Барбара? Нет-нет, я не проиграю так просто, обещаю, – успокоил он ее, жужжащую. Джек не любил врать, поэтому в любую ложь отчаянно заставлял верить и самого себя тоже, настолько, что она мало-помалу становилась правдой. – Ты хорошо позаботилась о той беременной женщине. Ее забрали, да? Умница, умница.
Барбара вернулась к нему со Старого кладбища, еще когда он стоял у фонтана, не в силах ни подойти к нему ближе, ни уйти прочь, парализованный тем, как, оказывается, больно не суметь выполнить обещание. Только Барбара, нежно к нему прильнувшая, заставила тогда Джека наконец‐то отпустить последнего прямого потомка Розы и перестать мысленно молить ее о прощении. Барбара же и прикатила к нему с кладбища потерянную тыкву – опять треснутую, но более-менее пригодную для носки. Джек подобрал ее – выпрашивать у Наташи новую, уже третью за месяц, было чревато – и двинулся домой. К тому моменту пострадавших людей на площади не осталось, автобусы с уцелевшими туристами разъехались, и Призрачный базар полностью опустел, действительно превратившись в безликое привидение той радости, что здесь царила.
По пути до Крепости Джек хорошенько почистил свою тыквенную голову и привел ее в божеский вид, умыв в Немой реке. Заодно он умылся сам – протер руки, шею, немного одежду – и передохнул. В левом подреберье, прямо возле сердца, пульсировало при каждом шаге, отчего Джека то и дело бросало из жара в холод и обратно. Из-за этого домой он не вошел, а ввалился, но тут же выпрямил спину и взял себя в руки, когда обнаружил в гостиной Франца, разлегшегося на тахте.
– Ах, Джек! – Он сразу вскинул руки в театральной манере. – Фестиваль в этом году выдался просто головокружительный, ты согласен? Нет, крышесносный! Выходишь на улицу, и прямо‐таки башку срывает от…
– Я понял, Франц, – вздохнул Джек. – Ты видел, как я ходил по площади без головы.
Франц улыбнулся от уха от уха.
– Ага, видел. Так вот о твоем безбашенном поведении… – И он продолжал сыпать однотипными шутками пулеметной очередью.
– Очень свежо и оригинально, Франц. Молодец, продолжай стараться.
Под этот юмористический аккомпанемент Джек прошел к зеркалу в прихожей, снова снял тыкву – после долгого дня от любой тяжести ныли плечи – и отложил ее на комод, заставленный парфюмерными флаконами Франца и губными помадами Лоры и Титы. Затем он посмотрел в зеркало и поправил кружевной воротник. Пальцы за ним проваливались в пустоту горловины, и Джек, несмотря ни на что, заставил себя подбадривающе улыбнуться своему отражению. Точнее, он представил, как улыбается.
– Мы в полной заднице? – спросил Франц из гостиной.
– В беспросветной, – честно ответил Джек.
– Тебе тут, кстати, трезвонят на домашний уже несколько часов, – сообщил Франц, потягиваясь. – Фанатки, наверное.
– Знаю, – сказал Джек. – Но вряд ли это фанатки.
Только он успел задуматься о том, как же ему унять волнения в городе, стационарный телефон зазвонил опять, да так, что аж начал подпрыгивать на своей тумбе-консоли. Джек, однако, удивлялся не столько количеству этих звонков – они и впрямь стали следовать дин за другим, сколько тому, что возмущенные жители и местные репортеры до сих пор не осаждали Крепость. Очевидно, худшее начнется завтра. Значит, и разбираться с этим Джек тоже будет завтра. Сейчас были проблемы поважнее.
– Как девочки? В порядке?
– Титания все еще в больнице, пытается «договориться» с цветами, как она выразилась. Не понял, что это значит, но, надеюсь, что поможет. А Лора, как всегда, наверху. – Франц откинул голову на спинку, посмотрел в потолок и прислушался. – Не верю, что говорю это, но она, похоже, плачет. Полчаса назад успокоилась и начала играть, а теперь вон опять. Наверное, из-за Наташи. Она ведь прямо у нее на руках, ну, это…