«Самайнтаун? Почему ты хочешь назвать город именно так?» – спросил Джек у Розы однажды, целую вечность тому назад.
«Потому что мы встретились в Самайн, – ответила она ему тогда. – Теперь это мой любимый день в году».
Застегнув рубаху до горла, чтобы скрыть следы своего плана, Джек двинулся нетвердой походкой к особняку Винсента Белла, стараясь не слишком сутулиться и кряхтеть. Он уже знал, что там его будет ждать новый хозяин города и дома: голая ежевика, прежде оплетающая ворота, распушилась и покрылась ягодами. Соломенные куклы разом к нему повернулись, рассаженные на перилах крыльца, и даже верхушках тыкв с голубыми огоньками внутри, когда Джек вдавил палец в кнопку дверного звонка.
Ему открыли незамедлительно. Он даже позавидовал такой скорости и прыти – очевидно, те самые куклы сообщали Ламмасу все, что видели, даже раньше, чем то же самое делало Чувство Джека. Одна такая, с отличающимся от остальных лицом, – напомаженная и как будто более хитрая, прозорливая, с улыбкой, как у ее хозяина, – торчала у показавшегося в проеме Ламмаса прямо из кармана пальто.
– Это картофельные пирожки? – спросил он, подцепив рукой в перчатке и сдвинув в сторону вафельное полотенце, наброшенное на корзинку, которую Джек поставил перед ним. – Ты что, Красная Шапочка?
– Ты где‐то видишь у меня шапку?
– Я у тебя даже головы не вижу.
– Вот именно. Я оставил ее дома. Поэтому и пирожки я купил, а не от бабушки принес или приготовил, – честно признался Джек. – В пекарне по пути за полцены продавали, вчерашние. Никто другой не брал, ну, сам догадываешься, почему. Решил добрым делом хозяевам помочь, да и с пустыми руками идти неприлично, когда собираешься в гости. Скорми их уткам там, голубям или своим подручным, я не знаю.
Судя по тому, с каким голодным видом Пак выглянул из-за спины Ламмаса, сглотнув слюну, за судьбу пирожков Джек мог не переживать. Он демонстративно протиснулся между ними двумя и молча, с неприсущей ему наглостью двинулся по коридору к спальне Доротеи. Встречающаяся ему по пути прислуга низко склоняла голову, но не перед ним, а перед Ламмасом, идущим следом. В глазах их всех стояли слезы – три бедные женщины остались с этими чудовищами под одной крышей один на один, когда Ламмас пришел сюда и предъявил права на дом как на свой собственный. Ибо прямых наследников у Винсента не было, а тех, кто посмел бы возразить Ламмасу, и подавно.
Джек погладил каждую прислугу по плечу, прошептав, чтобы они просто продолжали выполнять свою работу и ни о чем больше не тревожились. В конце концов, Ламмасу они ни к чему – интерес к ним проявлял разве что Пак. Хихикая и перепрыгивая с ноги на ногу, как подобает летнему лесному трикстеру-хобгоблину, он толкал женщин то коленом, то плечом, вскрикивая им на ухо, отчего они вздрагивали и отшатывались. Благо, ни голема, ни Херна поблизости не было. Зато были мертвецы, забеленные глаза которых вдруг замелькали в окнах, на заднем дворе за забором и даже на парковке за двумя раритетными машинами – любимыми авто Винсента, которые он обычно держал в гараже. Половина картин в громоздких рамах на стенах куда‐то подевалась, мебели тоже стало меньше, зато цветов в горшках на подоконниках – больше, да всяких разных, от ромашек до пионов. Хорошо, что, по крайней мере, в спальне До все осталось по-прежнему.
Закрытые окна. Экран, мигающий в такт сердцу, которое бьется медленнее, чем вода капает из желоба на крыше. Скрипящая от чистоты постель, плюшевые подушки, уютный полумрак и тепло от электрического обогревателя возле стены. Раньше Доротея мерзла лишь зимой, когда и в Самайнтауне осень немного свирепела, но теперь – днями напролет. Верный признак того, что тело ее остывает и душа уже почти не здесь, чтобы его согреть. Ее час близился. Она даже не разомкнула веки в этот раз, когда Джек наклонился к ее постели. Желание сгрести в охапку, обхватить и унести было таким непреодолимым, что лишь писк случайно задетой трубки отрезвил его. Отключишь – и возможно, писк станет еще громче, а сердцебиение – тише. А столкнешься же с Ламмасом в дверях…
Все три прислуги, собравшиеся в углу, кивнули, давая Джеку понять, что здесь Доротее и вправду будет лучше. По крайней мере, здесь есть кому о ней заботиться.
– Не тронь ее, – предупредил Джек Ламмаса, обернувшись к нему, подпирающему плечом дверной косяк.
– И не собирался. Ей, чтоб умереть, помощь моя ни к чему.
Хоть тот и улыбался, как обычно, безумия в его улыбке стало чуть-чуть меньше, а слова звучали спокойно и серьезно. Джек неохотно ему поверил, отпустил край простыни Доротеи и, взглянув на нее в последний раз, вернулся к двери. В доме Винсента Белла ему всегда было тяжело находиться, особенно теперь, как его самого не стало. Именно поэтому Джек проигнорировал приглашение Ламмаса пройти в гостиную и, сунув сжатые кулаки в карманы тренча, молча вышел на задний двор.
– Значит, здесь теперь жить будешь?
– Ага, – ответил Ламмас беззаботно, ступая рядом по свежей, только проклюнувшейся под его поступью траве. – В Лавандовом Доме слишком шумно. Представляешь? Одни мертвые, казалось бы, но так гремят!
– Да, здесь намного лучше, – вздохнул Джек, решив не заострять внимание на делах Дома. Он плюхнулся на подвесные садовые качели под одним из старых вязов на окраине участка и устало вытянул ноги. Вельветовые штаны задрались, оголив тощие лодыжки и следы болотной грязи с кладбища на них.
Как бы он этого ни отрицал, но лето тоже имело своеобразную прелесть. Запах цветов был Джеку противен, зато ему нравились тепло и безоблачное небо, а еще то, как резко контрастировали сухие, желтые и разлагающиеся листья на земле с такими же, но зелеными на деревьях. В присутствии Ламмаса вязы принарядились, сбросили позолоту и надели самые сочные свои наряды. Они больше не звали Джека уснуть под их пологом, не тянулись к нему, чтобы нянчить, и не баюкали шелестом. Если осень – это грань между жизнью и смертью, то теперь эта грань в Самайнтауне стерлась, и жизни вокруг было больше, чем чего‐либо еще. Даже Джек испачкался в ней, когда прикоснулся к дерябому стволу: пальцы слиплись от смолы и сока. Старые друзья Джека вороны тоже молчали, но пели синицы, которых он не слышал тут отродясь.
Лето… Может быть, Джеку даже оно нравится. Может быть, он бы никогда не увидел его воочию, если бы не все это.
– Итак, зачем ты пришел? – поинтересовался Ламмас, заслонив своей фигурой всю красоту вокруг.
На фоне леса его силуэт, одетый сплошь в черное, напоминал уголь, случайно упавший в чан с изумрудами. Отчего‐то он показался Джеку ниже, чем был до этого, но выглядел, как всегда, опрятно. В отличие от Барбары, все это время мечущейся внизу от беспокойства, тень Ламмаса лежала за ним спокойно, вполне естественных размером и форм, почти неотличимая от обычной. Покой ее, однако, был иллюзорным: теперь Джек знал, что в мгновение ока она тоже может обратиться в острое оружие.
– Хочешь сдаться? – спросил Ламмас в шутку, приподняв уголки вечно растянутого рта еще повыше.
– Да, – ответил Джек серьезно.
Вороны все‐таки закричали, захлопали крыльями, возмущенно поднимаясь в воздух. Барбара последовала их примеру, будто тоже захотела взлететь. Раскрылась, растеклась там, где солнце светило ярче всего и где тень не могла лежать априори, и полезла к Джеку, карабкаясь по его ногам, пока он осторожно, но бескомпромиссно не смахнул ее назад и не прижучил носком ботинка.
Если в Самайнтауне и был истинный предатель, то это Джек.
– Самайнтаун твой, – сказал он Ламмасу с качелей, разведя руками. – Забирай.
– Вот так просто? – склонил Ламмас голову на бок. Льняные спиральки волос разметались, упав на темные, почти черные глаза, которые тот насмешливо сощурил. Рот его, казалось, вот-вот порвется – даже по своим обычным меркам он улыбался слишком широко, обнажая весь ряд щербатых, немного неровных зубов.
– Ага. Ты ведь не станешь своих же жителей душить цветами, правда? Ты вроде не тиран, да и в этом нет никакого смысла. Кем же тогда править? Если для того, чтобы Самайнтаун окреп и жил счастливо, мне нужно его отдать – то так тому и быть. Я клялся Розе сберечь город, а не свою гордыню. О. – Джек щелкнул пальцами и резко откинулся на спинку, а затем оттолкнулся, раскачиваясь. Цепочки, державшие его вес, звякнули. Джек прочертил носками ботинок полоску на земле, едва до нее дотягиваясь. – Разве что ты все‐таки соврал, и тебе не сам Самайнтаун нужен, а нечто, в нем сокрытое, и ты не знаешь, где искать, потому что это знаю только я.
Ламмас усмехнулся, затем кивнул Паку, мол, все нормально – трикстер мялся на крыльце дома, подглядывая, – и уселся рядом с Джеком. В тот момент у Джека внутри снова засвербело, и он вцепился ногтями в гладкую древесину качелей под собой. Костяшки пальцев побелели, настолько тяжело было сдержаться. Ламмас сидел слишком близко, а потому мог прочесть каждое его движение. Их колени почти соприкасались. Джек не встал лишь потому, что иначе наверняка бы упал.
– И к чему же ты ведешь? – поторопил его Ламмас. Не имея возможности смотреть Джеку в лицо, он поднял взгляд на воротник его тренча и аспидовые пуговицы, поблескивающие на солнце.
– Давай так. Я дам тебе то, зачем ты прибыл в Самайнтаун на самом деле, если ты сыграешь со мной в одну игру.
– Игру?
– Мне показалось, ты любишь игры. Та, о которой я говорю, зовется «Правда и ложь».
Ламмас придвинулся поближе, и от запаха клематисов, будто пытающихся забраться ему под кожу, Джеку вконец подурнело. Пак, чавкавший пирожками на ступеньках крыльца, с корзинкой на коленях, мешал сосредоточиться. Запах Ламмаса, приторный и сладкий, мешал тоже. И боль, нараставшая в груди. Джек не представлял, как справится со всем этим, особенно учитывая то, что он ни черта не умел ни во что играть и потому всегда проигрывал.
Пресвятая Осень, дай ему сил!
– Может, «Правда или ложь»? – уточнил Ламмас с усмешкой, и Джек, забыв, что голову оставил дома, попытался покачать из стороны в сторону пустотой.