– Разумеется, нет, – усмехнулся Ламмас. – Я играл с тобой потому, что хотел играть, дурачок. К тому же, все только и говорят о тебе как о самом добропорядочном и честном… Было интересно убедиться лично, что это не так. Хотя бы в этот раз ты меня не разочаровал!
– Зато разочарую сейчас. Я не отдам тебе Первую свечу, – подчеркнул Джек снова. – Никогда.
Ламмас неестественно накренил голову на бок, так низко, что почти прижался к плечу щекой. Соломенная кукла, торчащая из его кармана, вдруг сделала точно так же, а затем и все те, что висели на заборах, перилах, вязах вокруг. Только солома захрустела, и Джек почувствовал на себе сотни колючих взглядов со всех сторон.
– Ты хотя бы помнишь, для чего она нужна?
– Нет, но это и неважно. Я парень простой: сказали, что погаснуть не должна, значит, не погаснет.
– А если я продолжу Самайнтаун разрушать? – спросил Ламмас таким тоном, будто невзначай. – Горожан убивать твоих, семью, друзей… Наташу, например. Милая женщина, ты знаешь. Слышал, цветы сильно по ней ударили… Но это далеко не все, на что они способны.
– Хорошо.
– «Хорошо»?
– Я же сказал, что ты можешь забрать мой город. Делай с ним, что хочешь. Вот только будешь ли ты продолжать, когда это потеряет смысл? Когда я перестану смотреть и ужасаться.
– О чем ты?
Ламмас подался к нему с качелей, нахмурив брови, несмотря на улыбку, а Джек же, наоборот, расслабился, ссутулился немного – иначе боль внутри росла быстрее. Облокотившись о вяз, он наклонился к его корням, которые уже поросли несколькими клематисами, и не без удовольствия сорвал один из них, чтобы пальцами размять его в труху.
– Знаешь, мне все это время покоя не давало, почему ты прибыл в октябре… Называешь себя летом, лето же несешь, но приехал отнюдь не на пике своей силы. Ты вообще не шибко расторопен, я заметил. Мог бы и раньше жителей всех потравить, для чего существует, например, водопровод? Но нет. Ты действуешь размеренно, не спешишь, потому что ждешь тридцать первое октября, чтобы все закончить. Ты ждешь Самайн.
Улыбка Ламмаса так искривилась, что почти исчезла. Зубы спрятались за плотно сжатыми губами.
– И какое мне дело до вашего Дня города? – хмыкнул он, откидываясь на спинку. Зазвенели цепочки эполетов на его плечах и куклы, снова поворачиваясь туда, куда поворачивался он.
– Не знаю. Может быть, на ряженых посмотреть хочешь? Или на мертвых, – сказал Джек. – Или на лей-линии, которые набухают и разрезают мир на части в этот день. Медиумы из Лавандового Дома, предводитель Дикой Охоты, древняя вампирша, о которой Франц упоминал… Ты их всех используешь. Я не проверял, но не сомневаюсь, что как минимум пару ведьм из местного ковена ты тоже обработал, если не весь. Очевидно, ты готовишь какой‐то ритуал, и последний ингредиент – Первая свеча. Наверняка затушить ее именно в Самайн надо, а? Если так, тогда как раз еще две недели есть, чтобы узнать, где она находится. Поэтому ты и спокоен. А на случай, если не найдешь, у тебя есть запасной план – меня разозлить, ведь ты откуда‐то в курсе, что мы со свечей связаны и моя ярость для нее как дождь. Вот ты и ломаешь все, что мне так дорого. Вот ты и пытаешься сломать меня.
– Ах, Джек! – Ламмас вдруг расхохотался, и куклы вокруг подхватили его смех, зашуршали тоже. Но в отличие от них Ламмасу не удалось скрыть в этом смехе свою тревогу. – Иногда ты и вправду просто глупая тыква.
– Значит, я ошибаюсь? Значит, ничего не произойдет, если ты до Самайна не уложишься? Если исчезнет тот единственный, кто может привести тебя к свече. Если исчезну я.
Под ребрами снова закололо, снова забились глубоко посаженные в ночь Призрачного базара, но медленно расцветающие и раскрывающиеся лепестки. Джек сдерживался долго, снова и снова сжигал их, обрывал, боролся со вчерашней ночи и еще усерднее днем, пока играл и говорил. Но стоило отпустить – и внутри будто раскрылся сразу целый куст. Его ветви царапали, скребли грудную клетку, и Джек успел лишь шагнуть к подскочившему с качелей Ламмасу навстречу, как тут же упал перед ним на землю. Ламмас даже не успел его поймать.
«Выбыть из игры – вот что я должен сделать».
Джек понял это еще тогда, в Лавандовом Доме, но все не мог придумать, как же ему сбежать, не убегая. Интерес Ламмаса к нему был очевиден, и то, что его так просто не победить, тоже. Решение нашлось случайно, когда Пак пронзил Джека цветущей ветвью на Старом кладбище. А перед тем, как прийти в особняк Винсента Белла, Джек пронзил себя ей сам. Три раза подряд, чтоб сработало наверняка.
Не дожидаясь, когда убьют его или еще кого‐то, Джек убил себя сам.
– Джек!
Если честно, он никогда не задумывался о смерти всерьез, и уж тем более ее не боялся. В конце концов, они были соседями, если не родней, сталкивались нос к носу на улицах настолько часто, что уже могли пить вино из одного фужера. Джек и сейчас не был уверен, что точно умрет, но морально к этому приготовился. По ощущениям‐то в нем и вправду рылась смерть: если голубой огонь разгорался естественно и даже приятно, точно осенняя прохлада, которую Джек вдыхал, чтобы выдохнуть грозу и смерть природы, то чужая стихия, посаженная внутрь меткими ударами, не церемонилась. Она выгрызала путь наружу, как крыса из горящего котла, и тело Джека стремительно превращалось в сад.
Посаженные в груди цветы вжимали внутренние органы в кожу и кости, рвали и ломали их, пытаясь вытеснить, засадить собою все нутро. Цветок за цветком, конвульсия за конвульсией, крик за криком. Джек впивался ногтями в собственные ребра, рывком порвав рубашку с тренчем. Шнурки и аспидовые пуговицы разлетелись вокруг вместе с листьями. «Внутри, внутри, внутри!» Если бы у него были голова и рот, он бы почувствовал вкус цветов, потому что они… «Растут, растут, растут!» Не вырвать, не выплюнуть, не избавиться.
Лето, посаженное внутри осени, пожирало ее.
– Прости, – выдавил Джек, когда Барбара снова окутала его, заплакала, приняв форму мелкую и странную, будто бы детскую. – Титания… позаботится о тебе, не бойся. Иди… к ней. Иди!
С тех пор как Барбара выбрала его, Джек никогда ее не прогонял. Они были неразлучны, и смотреть на то, как его собственная тень отдаляется и бежит, бежит, ускользая прочь и ныряя в тени домов и деревьев, чтобы выполнить последнее поручение, было так же невыносимо, как биться о землю, переживая нескончаемый припадок.
– Кретин! – услышал Джек на фоне сквозь собственные стоны. Он даже не сразу понял, что то голос Ламмаса, но обращался он не к нему. – Это ты сделал?! Ты?!
– Клянусь вам, Господин! – лепетал Пак. Все вокруг Джека смешалось, потекло, как краски на жаре, и он ничего не видел, даже когда представлял, что открывает глаза, как делал обычно. Мир пульсировал разноцветными пятнами, рябил, предметы наслаивались друг на друга, будто Джек очутился в калейдоскопе по ту сторону стекла. – Клянусь! Я всего один раз его пырнул, и то была царапина, чтобы задержать его, чтобы он на базар не поспел и своей осенью семена ваши не загубил…
– Так это все‐таки ты проткнул его?
– Да, но…
– Чем ты слушал меня тогда в Лавандовом Доме, Пак?! Не видишь сам, насколько он ослаб? Его сейчас и несколько ростков сморило бы, ты же ранил его плодоносной ветвью, которую я велел посадить на Старом кладбище. Она была ловушкой, а не оружием! Ты… Ты вообще понимаешь, что наделал? Как ты, ничтожный хобгоблин, вообще посмел поднять на Джека руку?!
Все, что услышал дальше Джек, напоминало шипение барахлящего радио на кухне Крепости: эхо, громыхание, скрежет и лязг, как если бы металл попытались разрезать вилкой. Что‐то упало рядом с Джеком на траву сразу после того, как где‐то там же раздался влажный булькающий звук, и на секунду пляшущие разноцветные кляксы вокруг сложились в форму непропорционального короткого тела. Рыжеволосая голова с вытаращенными зелеными глазами лежала от него отдельно, на краю качелей, куда Ламмас брезгливо ее отбросил.
Щелканье языка. Снова лязг – то был его серп. Запах цветов, но уже мягкий, утонченный, доносящийся обрывками, будто даже он боялся притрагиваться к Джеку лишний раз. Что‐то обернулось вокруг его дергающегося, дрожащего тела и подняло в воздух. Руки и ноги повисли, дыхание сперло, и в тот момент боль резко отхлынула, как волна, забрав с собой последние крупицы силы, надежды и сознания. Последнее, о чем Джек успел подумать – это о том, что все кончено.
Он победил и проиграл.
– Ах, Джек, – прошептал Ламмас, нежно прижав его к своей груди. – Почему ты вечно заставляешь меня улыбаться?
– Что случилось?
Через пятнадцать минут после этого Лора скатилась с лестницы на первый этаж Крепости едва ли не кубарем. Ее колеса повело, и она сильно ударилась плечом о косяк, но, даже не поморщившись, развернулась на месте и понеслась по коридору к входу в дом. Оттуда дул сквозняк: дверь раскачивалась, открытая нараспашку, ветер заметал внутрь сухие листья вперемешку с зелеными. При виде последних Лора поежилась, невольно прижала ладонь к груди, но вовремя вспомнила, что спрятала кинжал под подушку. На пороге уже все собрались: Титания, Франц и… Барбара. Одна.
– Прошу тебя, помедленнее! – взмолился Франц, размахивая руками над ней, растекшейся вдоль порожка под вешалками. Она собиралась то в одну фигуру, то в другую и трясла туда-сюда каким‐то крючковатым отростком, как хвостом, сметая листья в кучу. – Я тебя не понимаю! Пресвятая Осень, кто‐нибудь говорит на языке этой штуки?!
– Что‐то случилось с Джеком, – прошептала Тита, побелев даже больше, чем обычно.
В отличие от них, Лора никогда за Джека не переживала. Каким бы могущественным и сильным его ни описывали другие и каким бы слабым он ни был на самом деле, она всегда знала, что Джек будет в порядке. Быть может, потому что ей и впрямь не было до него никакого дела, а может, она просто верила в него даже чуть больше, чем другие, сама о том не подозревая. Как вообще можно сомневаться в парне без головы, у которого нет ни пульса, ни крови? Он должен был быть мертв уже сам по себе, так вряд ли его умертвит что‐то другое, считала Лора.