Она в очередной раз поняла, как сильно ошибалась и что же натворила, когда в только закрытую Францем дверь снова постучали. Листья замело внутрь Крепости опять, а вместе с ними – неподвижного Джека, оставленного на пороге в свертке из черного пальто.
Кто‐то закричал повторно, возможно, даже сама Лора:
– Джек!
9Дверь в Волшебную страну
– Отец мой, отец, иль не видишь и сам
Лесного царя дочерей ты вот там?
– Сынок мой, сынок, я давно разглядел:
То ряд старых ветел во мраке так бел.
«Люблю тебя, сердцу ты мил моему;
Коль сам не пойдёшь, я насильно возьму».
– Отец мой, отец, вот меня он схватил, —
Лесной царь, я чувствую, мне повредил!
Отцу стало страшно, он гонит коня,
Он мальчика держит, что дышит, стеня, —
Насилу достиг он двора своего…
Ребёнок был мёртв на руках у него[23].
Тогда, сорок лет назад, Титания была счастлива наконец‐то снять с себя королевский венец из серебряной паутины и лунного света, потому что это означало больше никогда не принимать решений, которые заставляют сыпаться головы и камни. Однако кто‐то словно опять водрузил его на ее голову, когда, открыв дверь Крепости, она обнаружила на пороге бездыханный сверток, который некогда сам был Королем.
Конечно, даже верни Титания себе венец на самом деле, ей было не под силу исправить то, во что превратил город Ламмас. Клематисы, лезущие изо ртов горожан, говорили на каком‐то своем, непонятном даже Титании языке. То было низкое, вибрирующее гудение, точно жужжание насекомых, притаившихся в траве, чтобы ужалить. Клематисы, своевольные и непослушные, росли там, где им вздумается, и внутри тех, кто им понравился или, наоборот, пришелся не по душе. Они распускались от крови, а не от солнечного света, и пахли обманчиво сладко, будто сахар растопили на плите вместе с ванилином и сливками. При других обстоятельствах Титания бы и кончиком пальца к ним не притронулась – ее золотая пыльца почему‐то бледнела и осыпалась, если смешивалась с пыльцой их. Но все следующие сутки и еще двое после них она только и делала, что в этих цветах копалась, выдергивала их из людей, срезала золотыми ножницами, чтобы те наконец‐то смогли свободно дышать, и убеждала, убеждала, убеждала своенравные бутоны, тщетно пытаясь понять их, приручить. В конце концов, благодаря Барбаре и всему, что она рассказала, у Титы это все же получилось. Но не найти с клематисами Ламмаса общий язык, нет, а наоборот – заставить их замолчать.
«Чем больше сожалений, тем быстрее растут цветы».
Это было одно из многого, что начертила Барбара своей пляской на полу, пока Франц стоял над ней с блокнотом и с нервно подергивающимся левым глазом торопливо все записывал. Им троим, даже вместе с Лорой, которая первой додумалась одолжить у соседей доску Уиджи, потребовалось около пяти часов, чтобы собрать разрозненные обрывки фраз в единое целое. Барбара перечисляла все, что, очевидно, видела и слышала накануне. Там были какие‐то «Сырный суп, любимая еда», «Куры с овцами», «Это Первая свеча», «Тридцать первое октября», «Ради возможности снова ходить»…
Последняя фраза, собранная Барбарой уже при помощи сердцевидного планшета магической доски, произвела на Лору неожиданно сильное впечатление. Она побледнела и, пробормотав что‐то о том, как непростительно давно они не пили чай, уехала на кухню. Франц нахмурился, глядя ей вслед с глупым видом. Титания же осталась неподвижна. Когда‐то давно ее дети тоже ошибались, да и не единожды. Например, ели не тех и не тогда или просто ели, что, по меркам большинства, уже считалось преступлением. Лора же все еще детеныш даже среди детенышей – и тысячи лет не исполнилось! Что взять с ребенка, напрочь лишенного игрушек, но смотрящего, как играют в них другие? Материнское сердце Титы болело за нее, но за Самайнтаун оно болело чуть-чуть больше. Ради него она осталась непреклонна, отмела желание утешить и сосредоточилась на том, чтобы исполнить волю Джека.
Занять его место и всех спасти.
«Тита, Тита, Тита!»
Барбара повторяла ее имя снова и снова, как заведенная, когда дошла до части про цветы. В таких играх, как «Правда и ложь», Титания не разбиралась, да и о Первой свече ничего не знала. Зато она знала, что цветы порой говорят громче любых слов и так же сильно ранят.
Или исцеляют.
– Чем больше сожалений… – повторяла Титания шепотом, запершись в цветочном магазине на всю ночь в охапку со стопкой исписанных и исчерченных листов.
Она сидела над горшками долго, пока в одном из них клематисы, выдранные из чужих тел в больнице и насильно пересаженные, вдруг не стали скрючиваться и чахнуть. Это случилось, когда Титания раскопала землю рядом с их корнями и посадила там прекрасные хрупкие побеги, от обильного полива и ее присутствия распустившиеся нежными белыми первоцветами.
– В мороз пробиваются, потому что чуют тепло грядущей весны. Все оттаивает, все теплеет, и сердца тоже. «Я прощаю тебя, его, себя. Я прощаю все, что простить нужно. Я предвижу лучшее», – прошептала Тита, наконец‐то догадавшись. К тому моменту персиковые лучи рассвета только‐только прогнали из «Волшебной страны» зябкую ночную темноту, а руки ее были в земле по локоть, грязь забилась под длинные матовые ногти, замарав белые кружевные рукавчики и воротничок платья. – Прощение и смирение – вот, что противоположно сожалению. Подснежники.
Титания впервые улыбнулась.
Сорок с лишним лет она занималась тем, что исполняла людские просьбы и мечты, стараясь подсобить им там, где можно и нельзя. Каждый букет носил черты того, кому был предназначен, и пел голосом, который лишь тот человек и мог услышать. Потому ни один букет никогда не повторял другой – хотя бы одной веточкой, хоть одним листочком да отличался. Словом, никто не относился к цветам так трепетно, как Тита, поэтому ей даже в голову не приходило, что однажды она будет их кромсать, лишая красоты, и смешивать в микстуру.
Но все когда‐то бывает в первый раз, даже у Королевы фей, живущей не одно тысячелетие.
– Конечно, мадам Фэйр! Моя оранжерея полностью в вашем распоряжении! Только скажите, что вам нужно, и я немедленно вам подсоблю.
Профессор Цингер был человеком не только большого и гибкого ума, но и своего слова, поэтому уже через полчаса после того, как Титания нагрянула к нему под стеклянный купол, он предоставил ей мешок семян из личных запасов и четверть гектара земли, как раз освобожденной к посеву для других, привезенных из-за моря растений. Титания тревожилась, как бы клематисы, захватившие ранее черный дуб, с которого все и началось, не проникли сюда и не изжили подснежники до того, как они дадут стойкий урожай. Однако профессор успокоил ее, мол, нет больше никаких клематисов в оранжерее, исчезли они все, причем вместе с корнями, будто их не просто срезал кто, а выкопал.
«И я даже знаю, кто именно. Ах, почему я сразу не догадалась! – озарило Титу. – Вот как Ламмас смог в сердце осени лето посадить – сначала он посадил лето в лете. Воспользовался оранжереей, как я сейчас, дабы осень их не сгубила прежде, чем они окрепнут. Вот для чего приходил тогда и Херн – собирал урожай…»
– Значится, вы снова собираетесь чаровать? – профессор нарушил ход ее мыслей, спросив едва слышным шепотом из-за спины, хотя до этого момента благоговейно подглядывал за приготовлениями с уважительного расстояния в десять шагов. – Могу я в последний раз понаблюдать?
– Конечно, можете, – ответила Титания снисходительно, закатывая рукава. – В конце концов, это ведь ваша оранжерея.
Профессор, кажется, даже притопнул от восторга. Несмотря на седину и сгорбленную спину, там, внутри него, под морщинистой огрубевшей кожей и строгим пиджаком, все еще сидел тот очарованный ботаникой мальчишка, который видел в ней снизошедшее божество. А снизошла она к нему когда‐то давным-давно, буквально – спустилась с деревьев, по которым тогда еще перебиралась из одной части города в другую, пока Джек не научил ее пользоваться трамваями. В ту пору Титания все еще плохо ладила с людьми, в разы хуже, чем сейчас, и потому компанию ей в отсутствие Джека составляли травы. Титания заботилась о них и потому налетела на молодого Цингера, завидев, как он дергает и топчет какой‐то несчастный черенок. В те дни она еще ничего не знала ни о науке, ни об опытах, им проводимых. Оттолкнула, отбросила юнца, а затем склонилась над замученным черенком – кажется, то была смородина – и вдохнула в него новую жизнь.
«Вы фея? – угадал он тогда практически безошибочно. – Можете сделать так еще раз?»
Именно так Титания узнала, что мужчины, оказывается, могут смотреть на нее с открытым ртом не только от желания, но и от восторга. Точно так же этот юнец, ставший мудрым и известным на полмира профессором, смотрел на нее и сейчас, когда поле медленно, но уверенно покрывалось набухающими белоснежными шляпками. Те поднимались из невысокой травы, будто бы пробуждались ото сна. Семена всходили, политые не водой, но золотой пыльцой, оседающей на листьях и деревьях. Титания тянула ее за собою шлейфом и обходила грядки по периметру, раз за разом, пока воздух вокруг не стал тугим и плотным, будто сотканным из шелка. Он укрыл семена и, за считанные минуты их прогрев, взрастил цветы прощения, что помогали любые сожаления принять и пережить, тем самым лишая клематисы власти.
Чтобы подснежников хватило всему Самайнтауну, да не на один день, Титания срезала лишь половину цветов, а второй половине велела разрастаться, чтобы к ее следующему визиту поле заполнилось снова. Собранные цветы она, не без помощи Цингера, принесшего чемоданчик разных склянок и шприцов, размяла ступкой до вязкой и полужидкой кашицы. Все в ход пошло: и лепестки, и пестики, и тычинки с листьями, и даже стебли. Новорожденные и хрупкие, подснежники легко крошились, и свежий запах их, как дорогие благовония, пьянил.