Но все еще недостаточно.
– Тогда дайте мне «Билли Кид против Дракулы» и «Блэйд», пожалуйста, – решил он в конце концов.
– Опять?
– Опять.
Франц не понял, что так смутило продавца. Неужто то, что во всех фильмах, которые он смотрел на повторе вечерами в гостиной, когда все расходились по своим комнатам, вампиры так или иначе мучительно погибали от рук людей? Из каждого фильма Франц выписывал что‐нибудь полезное на газетный листочек, то хитрый боевой прием какой, то мысль про бомбочки из святой воды, то вдохновляющую цитату, не дающую сдаться. В отличие от Титании опыта в охоте Франц не имел никакого, и пускай эти старые фильмы были дурацкими, странными и чаще всего недостоверными, это показалось ему лучше, чем ничего. Совета‐то спросить не у кого, ведь иначе точно услышишь нечто вроде:
– Вы, надеюсь, не охотником на вампиров решили заделаться? А то был у нас тут один такой семь лет назад, плохо дело кончилось…
– Да знаю я, знаю, – закатил глаза Франц. Все только об этом ему и напоминали. Врать Франц не любил, но, чтобы не стали напоминать еще чаще, он оттянул пальцами сначала свою нижнюю губу, а затем верхнюю, и показал продавцу, собирающему в сумку новые кассеты, четыре безупречно острых клыка. – Я сам вампир. Зачем мне охотиться на своих же? Пф-ф, бред какой, скажете тоже!
Несмотря на уверенный тон и безупречную игру, натренированную годами игр в дочки-матери с сестрами (чаще всего ему приходилось изображать преступника, пытающегося выкрасть у младшей, Берти, младенца), поджилки у Франца затряслись. Но вовсе не потому, что он боялся быть разоблаченным, а потому, что сам до конца в происходящее не верил.
Убить вампира. Нет, он правда собирался это сделать?
Собирался. Но вот только как именно и сработает ли это, даже не представлял.
Кажется, эта идея пришла к нему во время просмотра одного из фильмов, где обращенные Дракулой вампиры, зовущиеся уничижительным словом «отпрыски», погибли следом за хозяином, когда в него самого воткнули кол. Франц тогда даже кружку с растворимым кофе опрокинул себе на джинсы, настолько резко подался к экрану с криком «Вот оно!». Может быть, поэтому он не умирает? Потому что жива Кармилла? Изменится ли что‐то, если сгинет та, кто заразил его бессмертием? Даже если нет, то заявиться к ней на сей раз во всеоружии кажется логичным, ведь без оружия Франц уже пытался – и услышал только:
«Не припоминаю такого. Ты меня с кем‐то спутал, милый мальчик».
Что ж, запамятовала. С древними вампиршами, повидавшими за тысячу лет сотни тысяч лиц, это наверняка бывает. Но если он попробует всадить кол ей в сердце, это должно освежить ее память, верно?
Не дожидаясь возвращения домой – Лора как раз задерживалась, отправившись на какое‐то «чаепитие» в бакалею, – Франц вырезал из мебельных ножек пять таких кольев прямо в машине. Древесная стружка летела на резиновый коврик, пока он, ловко орудуя коротким охотничьим ножиком, стачивал с шершавых брусочков слой за слоем. Вопреки легендам, будто осиновое дерево такое же проклятое, как вампиры, оно оставляло в пальцах Франца заноз не больше, чем любое другое, и даже не обжигало. Когда‐то он пробовал повеситься именно на осине, следуя по стопам Иуды Искариота, чье самоубийство осину и прокляло, но нет – древо как древо. Прочное, однако, и при этом гибкое, а потому идеально подходит для кольев. Наточил его Франц быстро и практически идеально, до ровных краев и тонкого, как игла, наконечника.
С мечтательной улыбкой подумав, что таким и себя приятно было бы убить, Франц спрятал три готовых кола в бардачок, а два – себе под куртку.
Они грели небьющееся сердце, слегка постукивая друг о друга во внутреннем кармашке, когда Франц широким торопливым шагом вошел в бар «Жажда» на закате четвертого дня бесплодных поисков, которые и привели его туда, куда он поклялся больше никогда не приходить. Не себе, правда, а тем, кто, как всегда, встретил его там, развалившись на высоких барных стульях возле мигающего, но абсолютно пустого танцпола. Весь бар казался заброшенным, как и многие заведения, после событий прошлого воскресенья. Сцена, где стояли музыкальные инструменты и барабаны Лоры, на которых Франц постарался не задерживать взгляд, залитая белоснежным светом софитов, выглядела одинокой. Лишь самайнтауновские вампиры вечно кутили здесь без оглядки на все и всех – и это была одна из причин, почему Франц старался с ними не пересекаться. Но, увы, далеко не первая в списке.
– А ну проваливай отсюда, дневничок! Тебя сюда никто не приглашал.
«Дневничок? Так они меня больше всего не любят все‐таки из-за того, что я могу ходить под солнцем и в отличие от них не превращаюсь при этом в котлету-гриль?» – задумался Франц невольно и усмехнулся, не в силах ничего поделать с взыгравшим чувством превосходства. Забавно, что сам он всегда ненавидел эту свою способность и завидовал другим так же, как завидовали ему. Впрочем, вряд ли только его список причин для ненависти был длинным. Франц не сомневался, что местные вампиры назовут еще с десяток, если спросить, почему они его не любят. Кто‐то наверняка вспомнит, как он неуважительно скривился и шлепнулся в обморок, когда ему протянули пакет охлажденной крови из холодильника «выпить за знакомство»; а кто‐то – что у Франца нет родителя, а это, считай, то же самое, что родиться с клеймом «отброс» на лбу. Кто‐то же наверняка припомнил бы, как однажды Франц выхватил у новоиспеченного полицейского «глок», которым тот решил похвастаться перед друзьями, и пустил себе пулю в лоб, даже не удосужившись выйти и забрызгав мозгами всех присутствующих.
Именно во время последнего инцидента Франц, кстати, и узнал, что вампиры, оказываются, не жалуют тех, кто не гордится тем, что он вампир. Хотя, может, дело и тут было в обычной зависти… Ведь когда ты бессмертен до первого луча рассвета, а кто‐то бессмертен абсолютно, твое «бессмертие» внезапно перестает казаться таковым и превращается в распиаренное фуфло.
Франц сунул руки в карманы и повернулся к стойке, где со стульев на него зыркали алыми глазами. У некоторых здешних вампиров клыки были даже подлиннее, чем гвозди, и едва помещались в рот, словно они одолжили челюсти у гончих. Кому‐то, однако, повезло и того меньше, и один или сразу два клыка отсутствовали вовсе – неудачная встреча с охотником в юности или врожденная аномалия, если обращение протекало как‐то не так. Зато все вампиры, как один, по загадочной для Франца причине щеголяли в гранже: платья из глянцевой кожи, колготки в крупную сетку, рваные футболки, начесы и, конечно, черная помада (даже у парней). Лишь один носил обычную джинсовку и растянутое худи, да и в принципе выглядел обычно, обнимая за талию девушку в короткой юбке и с красным сердечком, вытатуированным на запястье – меткой «доноров», которые на самом деле были никем иным, как торговцами собственной кровью. Но, в отличие от большинства спекулянтов, эта девушка выглядела опрятно. Только две маленькие изящные точки выглядывали из-под бархатной черной ленты у нее на шее.
Франц сглотнул сухость, вдруг образовавшуюся во рту, и вспомнил, что в последний раз пил кровь еще до Призрачного базара, при Джеке, когда он же на том и настоял. В подтверждение того, как давно и мало ее было, мышцы будто прочесали наждачкой. Франц повел плечом, растер шею и, превозмогая заигравшую на изнанке кожи боль, забрался на свободный стул.
Вампиры возмущенно зашипели, красные глаза стали еще краснее, но Франц миролюбиво улыбнулся и обратился к бармену:
– Я просто зашел выпить, вот и все. Один «Ихор», пожалуйста.
Стул, однако, он предусмотрительно выбрал на самом краю стойки, чтобы до него было сложнее достать. Не то чтобы Франц был трусом – в этой жизни его ничего не пугало сильнее, чем сама жизнь, – но силы свои он оценивал трезво. Один, почти обескровленный, даже абсолютно бессмертный вампир не ровня крепким и сытым семерым. Прежде чем наглеть, учинять очередную драку и вылетать из бара вперед носом, ему нужно выяснить как можно больше.
– Вы все в том же составе, да? – спросил Франц как бы невзначай, лелея в руке поданный бокал и внимательно разглядывая, как янтарно-золотой нектар оставляет мерцающие разводы на его рифленых стенках.
Куполообразный, как нераспустившийся цветок, бокал был ледяным на ощупь, но в напитке при этом не плавало ни одного кусочка льда – только сам «Ихор», чистый и неразбавленный. Франц удивился, когда впервые его увидел и узнал, что пускай кожа у лампад нежно-голубая, как новорожденные васильки, но кровь же золотая, точно у самих богов. Из нее этот коктейль и готовили. Франц понятия не имел, как именно (и не был уверен, что сможет его пить, если узнает), но не мог отрицать, что на вкус это было действительно божественно. Вязкая сладость растекалась по языку, немного липкая, как арахисовое масло, но со свежим мятным послевкусием, будто кровь смешали с микстурой от кашля. Саму кровь Франц ощущал тоже, но лишь вначале, когда кончик языка только‐только касается каймы бокала, – легкое железо, соль и снова пряный жженный сахар. Пожалуй, это была единственная кровь в мире, от которой Франца не тошнило, но злоупотребление которой тоже было чревато: однажды он выпил пять бокалов залпом и превратился в сухофрукт. Буквально. Ибо недаром говорят, что от одного стакана «Ихора», начинаешь видеть призраков, а от трех – становишься одним из них. Точнее, скелетом с потрескавшейся кожей и провалившимися глазницами. Ведь пока ты пьешь «Ихор», он пьет тебя. Такова плата за то, чтобы прикоснуться к божествам.
«Но, Пресвятая Осень, до чего же это вкусно!»
– Тебе чего надо? – спросил вампир, широкоплечий и огромный, как шкаф с бутылками за его спиной. Франц хорошо помнил его по апперкоту, чуть не выбившему ему в прошлый раз клыки, но, увы, не по имени.
– Я просто хотел узнать, не было ли в последнее время в Самайнтауне прибавления семейства. Ну, знаете, каких‐нибудь новых вампиров… Красивых, светловолосых, преимущественно женщин. Очень древних и… Странных, может, как будто себе на уме. Нет, не было?