– Его звали Христиан, – ответила Лора спокойно. Голос ее звучал как прежде – в машине она съела оставшуюся пачку леденцов, а пальцы продолжали перебирать содержимое аптечки. Микстура от кашля, бинты, ватные палочки, цианид… – Да. Это был он. Семьдесят лет почти прошло. Не знала, что мертвые умеют так долго хранить обиды. Пресвятая Осень! Куда подевались все пластыри…
Франц знал, куда – он быстро расходовал их. Поэтому медленно подошел к ворчащей Лоре, отвел в сторону локон ее клубничных волос и, отклеив один со своей щеки, осторожно переклеил на ее щеку. Подушечкой большого пальца он бережно разгладил резиновую поверхность, чувствуя теплую кожу и жар воспаленной ссадины под ней. Пластырь оказался ярко-оранжевым, с маленькими тыковками, и Лоре он определенно шел больше, чем ему. Слишком уставшая, она даже не возразила и не стала причитать, как это негигиенично, а только сказала:
– Спасибо. – И от этого Франц уставился на нее во все глаза. «Да ладно?!» – Мне надо подняться наверх и записать все, что мы узнали, пока воспоминания еще свежи. Боюсь, Титания будет недовольна, но что есть, то есть. Колесо и Великая Жатва, значит…
Лора вернула аптечку в шкаф и дернула коляску. Францу показалось, что она не просто едет к себе в комнату, а сбегает от него. И это чувство – недосказанности, какой‐то пропасти, что раньше напоминала просто расщелину в скале, а теперь превратилась в морскую бездну с Харибдой, обитающей на дне, – толкнуло его за ней.
– Что с тобой происходит? – спросил Франц в лоб. Лора затормозила в проеме арки и снова обернулась, хотя никогда раньше не оборачивалась на такое. Никогда не замечала то, что ему не все равно.
– А с тобой? – Она опять увернулась от ответа. – Ты думаешь, я не заметила, как ты сам носишься по городу то с кольями, то с арбалетом наперевес? Ночью я в доме теперь вообще одна ночую: Титания в своей лавке, ты где‐то еще. Каждый из нас хранит свои секреты, поэтому не тебе говорить, что со мной что‐то не так.
– Я не об этом…
– А о чем?
– О самой тебе. – Франц неловко обвел ее рукой. – О том, какая ты, а не о том, чем ты занимаешься. Что‐то случилось с тобой после Призрачного базара, но я слишком тупой, чтобы понять, что именно, вот и спрашиваю прямо.
– А что тебе не нравится? Дергать не дергаю, возить меня на репетиции или к заказчикам, как раньше, не прошу, собакой не называю… Ты должен быть счастлив, что со мной «что‐то да происходит». Только благодаря этому ты и смог всю неделю за вампирской пассией своей гоняться. Я разве не права?
Да, она была права. Сразу во множестве вещей, надо признаться. Франц по юношеской дурости своей – с годами вампирской жизни она, видимо, не проходила – совсем забыл, что Лора только кажется к окружающему миру равнодушной. На деле же она, как и предупреждал Джек, гораздо наблюдательнее, чем он, и умнее. И того и другого в ней точно достаточно, чтобы заметить, как Франц вдруг перестал ходить за ней на поводке, и связать одно с другим. Не то чтобы он старался скрыть свои поиски Кармиллы, но почему‐то все равно почувствовал себя так, будто его схватили за ухо. Впрочем, Лора и в другом права была: ему бы радоваться, что наконец‐то от рыбьей сопли отделался, а он тут стоит и жалуется. Почему? Нужным себя, видите ли, больше не чувствует? А раньше, что, так уж нужен был?
«Был. И тогда нужен, и сейчас, идиот», – озарило вдруг Франца, когда Лора подвезла коляску к лестнице. Он вспомнил бирюзовые всполохи камня в зернистой темноте Лавандового Дома, когда она взывала за помощью хоть к кому‐нибудь, хоть как‐нибудь; вспомнил, как цеплялась за его свитер, похуже терновой колючки – даже если бы попытался вырваться, то не смог, – и как плакала почти до икоты. Умная, самодостаточная – вон до чего ловко им сеанс добыла, совершенно одна, еще и самый дорогущий! – но трусливая там, где Франц еще трусливее. Он пытался умереть, а Лора пыталась жить, как умеет. Не только он ей был нужен на самом деле, но и она ему.
– Эй, пропусти меня.
Он сам не понял, как его длинная нога вдруг вытянулась и встала преградой между инвалидной коляской Лоры и лестницей. Он не только не дал ей въехать на пандус, но и оттолкнул назад коленом, развернул по-хозяйски, закрутил, как юлу, отчего Лора вцепилась в подлокотники, чтобы не выпасть, и закричала.
– Эй! – повторила она уже злее. – Сдурел?! Поставь меня на место! Ты куда меня повез?!
Франц и сам до конца не знал, куда, но менять планы было поздно. Лора уже взбесилась – она терпеть не могла, когда ею, как она это называла, «управляли», – поэтому Францу оставалось лишь сделать так, чтобы его выходка хотя бы стоила того. Ламмас со своими цветочными джунглями, обуявшими весь город; «кома» Джека, недельная погоня, встреча с призраками и размытый сестринский лик, который он выбросил из головы сразу же, как увидел, чтобы не хотеть умереть еще сильнее, чем хотел уже… Разве они не заслужили чуточку покоя? Нормальными им, конечно, никогда не быть, и обычной жизнью в Самайнтауне не пожить тоже, но хотя бы провести спокойные полчаса они ведь могут. К тому же…
– Я твоя сиделка, – усмехнулся Франц, глядя на ее задранное пунцовое лицо сверху вниз. – Может быть, я и никудышный вампир и еще более никудышный друг, но у меня все еще есть шанс стать хорошей сиделкой, да. Хорошие сиделки заботятся о самочувствии своих подопечных и следят за их образом жизни. Так что будь послушной девочкой и позволь мне выполнять свою работу.
– О, у тебя приступ продуктивности? Работать хочешь? Славно. Есть у меня для тебя одна работа. Не пойти ли тебе в ж!..
«Ну вот, уже лучше», – подумал Франц довольно, когда Лора разоралась на него, прямо как обычно. Достаточно было лишь сказать это запретное «сиделка» несколько раз подряд, чтобы снять с Лоры чары смирения и терпимости, которые она сама на себя же наложила. Теперь колеса визжали, сама Лора и коляска тряслись. Она всячески цеплялась за спицы и рычаги, изо всех сил бодалась с Францем, пытаясь остановить ход своего кресла, которое он толкал все дальше и дальше, пока в конце концов не выкатил на улицу через главный вход.
– Хватит метаться, а то вывалишься.
– Верни меня домой!
– Прогуляемся и вернешься.
– Дел непочатый край! До Дня города несколько дней, Титания нас обоих…
– Ой, не драматизируй! Мы ненадолго. Она даже не узнает!
Так, споря и борясь, они обогнули Крепость, миновали задний двор через калитку и подобрались к кромке леса за ней, где вязы межевались с плакучими ивами и пнями давно вырубленных на строительство Самайнтауна сосен. Через этот лес можно было покинуть Самайнтаун, пересечь его границу и сбежать… А можно было просто пойти в сторону города параллельно дороге и очутиться у хвостика Немой реки, где она брала свое начало из подземных источников и питала болота за Старым кладбищем. Именно там, поговаривали, живут болотные огни, души утопленников – днем спят, а на закате выходят в город освещать его, дабы никто больше нигде не оступился и не утонул. Немая река или ее протоки и правда иногда попадались Францу там, где он даже не ожидал их встретить. Гулять он любил не особо, но лес за домом давно выучил наизусть: Джек частенько выгонял его туда, чтобы не пачкал дом, когда пробует новое ружье или пьет отбеливатель.
– Хм, дальше на коляске ты, боюсь, не проедешь. Застрянет…
– Так верни меня домой, придурок!
– Не-а.
Лора снова взвизгнула. Дралась она для своего положения неплохо: махала раз не ногами, то руками, как мельница; царапалась, даже кусалась, словно мелкий вредный зверек, пока Франц ее не победил – схватил за талию и поднял с кресла в воздух. Ее круглая задница невольно оказалась прямо у него под носом, и Франц сглотнул, только тогда допустив, что, наверное, закидывать Лору себе на плечо вниз головой было не лучшей идеей.
– Если ты меня уронишь…
– Не будешь обзываться, не уроню.
Лора измученно застонала и, еще раз ударив Франца по широкой спине обеими кулаками, как ударила уже с десяток раз до этого, наконец‐то угомонилась. Инвалидное кресло осталось позади, где выровненная, покрытая жухлой желто-зеленой травой земля сменялась рыхлой, дикой и влажной от дождя почвой. Грязь чавкала под сапогами, хворост трещал. Этот лес был не таким густым и темным, как вязовый, что обнимал город со всех сторон, но все еще оставался лесом. Франц старался пригибаться и изворачиваться так, чтобы ветки хлестали по лбу его, а не Лору. По весу она ощущалась не тяжелее рюкзака, но то и дело соскальзывала куда‐то вниз.
Франц, развеселившись, на секунду разжал руки, перебираясь через очередной бурелом.
– Ой!
– Держи меня, держи меня! – завизжала Лора. – Там грязь!
Франц засмеялся и, конечно же, удержал. Только наклонился немного вперед, чтобы Лора сползла назад, а затем неохотно сместил руки с ее тощих бедер ей на талию и ловко перевернул.
– Так лучше? – спросил он с улыбкой, держа теперь Лору за спину и под коленями, как должен был держать с самого начала, если бы не выпендривался.
Она не ответила. Фыркнула и, смахнув с лица всклоченные волосы, прижалась боком к его груди с таким видом, будто разрешала себя нести, не более. Ее лицо было так близко, что Франц мог пересчитать те маленькие бледные веснушки, которые, оказывается, скрывались на ее лице под слоем пудры и голубых теней. От нее пахло вишневыми леденцами, благовониями Лавандового Дома и солью, будто она только вынырнула из морских глубин ему на руки, но уже спустя несколько минут к этому запаху примешался дым от ментоловых сигарет и мужской одеколон. От этого аромата – уже не ее, а их – у Франца закружилась голова, и он едва не оступился по-настоящему. Лора, однако, не заметила. Она изучала глазами лес, будто бы ей и впрямь были интересны стволы, поросшие мхом и грибами с красно-пятнистыми шляпками, и кусты, ломящиеся от осенних ягод, которые клевали мелкие желтокрылые щеглы.
– Я так давно не была в лесу, – призналась Лора спустя минут двадцать или даже тридцать безмолвной, но умиротворенной прогулки, которая заживляла раны даже на небьющемся сердце. – Точнее, я вообще не уверена, была ли в нем когда‐нибудь…