цы замерцают разноцветные всполохи, а в другой – острую заколку, чтобы, стиснув ее в кулаке, можно было легко привести себя в чувства, коль ведьминские чары все же подействуют, Лора исследовала центр города вдоль и поперек. Вместе с ней каталась соломенная кукла: Лора посадила ее к себе на колени, и вместе они смотрели, что творится на площади да как.
– Ну же! – воскликнула Лора в исступлении еще полчаса спустя. Она остановилась перед фонарем, в котором зажегся зернистый зеленый свет, и запрокинула голову к болотному огню, что висел под козырьком вместо лампы. Обращалась она, конечно, не к нему, а просто ворчала в воздух: – Ламмас, это важно! Имей совесть. Я отравила ради тебя целый город! Сделай одолжение и удели мне жалкие пять минут. Эй!
Лора перехватила куклу за ее плетенный поясок и потрясла перед своим лицом так, чтобы она посыпалась. Лоскутная юбка тоже заметно поредела за то время, что Лора таскала куколку вот так, метала и швыряла, вымещая злость. Она успела и покривляться перед ней, и побить, и даже пожонглировать, прежде чем окончательно сдалась. Вернулась к тыкве, чтобы посадить куклу на место, и потянулась вверх, к скрюченному корешку…
Но затем один из ее соломенных жгутов вместо рук поднялся и указал направо.
Лора сначала даже не поверила. Может, просто ветер играет с ней? Она ткнула в куклу пальцем и специально вернула на место ее руку, но та поднялась опять. И помахала вверх-вниз, как стрелка.
Друзья. Доносчицы. Зоркие глаза и указатели. Преданные слуги. Вот что такое эти куклы – жуткие, болтающиеся на деревьях по всему городу, как висельники; сидящие на витринах, оградах, бдящие неустанно, неустанно же подслушивающие. Неудивительно, что Ламмас так легко обвел весь город и Джека вокруг пальца. Эти куклы, марионетки-трупы, прожорливые цепкие цветы… Даже без Херна, той вампирши и других помощников он превосходил их четверых по всем критериям: сила, хитрость и, главное, безумие. Ламмас был везде, а Самайнтаун уже давно стал Ламмасградом. Возможно, гораздо раньше, чем Джек впал в этот глубокий вечный сон.
Лора снова посадила куклу на колени и поехала по ее указке. Сначала вправо, мимо чана с яблоками, где энергичные лампады не оставляли другим участникам и шанса; затем левее, когда кукла вдруг завалилась куда‐то в бок, будто упала нечаянно, но, стоило Лоре ее поставить, как она сделала это опять. И прямо, прямо, через мост и Светлый район, мимо сцены. Там Лора мельком увидела Душицу, взмыленную, измотанную, поющую непрерывно чужой репертуар, потому что другие музыканты, очевидно, отказались и потому что Ламмас вряд ли ей, как и всем, оставил хоть какой‐то выбор.
Вскоре кукла указала на берег Немой реки, точнее, на тропу, что шла ей параллельно, уходя к Старому кладбищу. Именно эту тропу так иронично сторожил во время Призрачного базара Джек.
Лора, пока ехала, невольно представляла, как он вышагивал по ней со своей косой и как болотные огни подсвечивали ему дорогу. Лорелее же никто почему‐то не светил: огней тут не было, лишь несколько фонарей мерцало вдалеке, и там, где могильный холод сталкивался с теплом толпы на площади, соломенная кукла наконец‐то вновь махнула ей. Лора вздохнула с облегчением: слава Осени, ей не придется трястись до самого кладбища по брусчатке! Руки, крутящие колеса, уже начинали уставать.
Она скатилась с тротуара на земляной вал, спускающийся к берегу. Это была ровно середина дороги, соединяющей площадь и кладбище. Теперь по одну сторону от Лоры текла река, по другую – редкие пешеходы в красочных, нелепых костюмах опаздывали, но изо всех сил спешили на праздник. В стороне темнели окна безжизненных, будто брошенных пятиэтажных домов. Между парой фонарей, установленных друг от друга слишком далеко и обеспокоенно мигающих, сгущался мрак. Где‐то лаяла собака, за голым шиповником мелькнул хвост черного кота. Лора спрятала в тесный кармашек юбки ведьмин камень и расстегнула сумку-клатч.
Соломенная кукла тем временем махала уже не ей, а Ламмасу, полощущему что‐то в реке на самом краю берега, где влажная земля резко уходила на глубину. Заслышав шелест гравия под коляской Лоры, он оглянулся, выпрямившись, неспешно взошел на вал и остановился у деревянной скамьи с пристроенным столом, где обычно старики играли в шахматы. Ламмас был один. Ни громилы (неужто Франц все же смог от него избавиться?), ни Херна, ни вампирши и того рыжего низкорослого дурачка, пропавшего, очевидно, с концами. Даже трупов или кукол и тех не наблюдалось вокруг Ламмаса – лишь та, что сидела в коляске Лоры. Она вдруг сама перепрыгнула к хозяину на стол, будто кто‐то дернул ее за леску. Ламмас погладил ее ладонью, как послушного щенка. Рукава его черного плаща тяжело свисали, промокшие насквозь, а из кармана торчал краешек полотенца.
– М-м… Что это? – спросила Лора сконфуженно, устремив свой взгляд на стол, где лежал развернутый платочек с семью круглыми кусочками чего‐то мягкого, красного и тонкого. – Пепперони?
– Пальцы, – ответил небрежно Ламмас. – Не обращай внимания. Ну, чего ты хотела?
Тяжело, однако, было не обращать внимание на чьи‐то отрубленные пальцы, сложенные на одинаковом расстоянии друг от друга, будто какая‐то закуска. Лора сглотнула и снова бегло оглядела их, невольно желая убедиться, что то действительно они. Вроде да, а вроде нет… Все же не сами пальцы, а скорее их уязвимые мягкие подушечки. Из каждой вместо крови сочилось нечто желтое, похожее на пчелиный мед.
– Титания хочет тебя убить, – сказала Лора, прочистив горло, прежде чем вновь заговорить. – Она сейчас в вязовом лесу, добывает что‐то, что, очевидно, может это сделать. Так что ты в опасности.
– Неужели? – спросил Ламмас, и Лоре не понравилось то, как насмешливо это прозвучало. Он бросил странный взгляд на пальцы, затем в упор уставился на нее и улыбнулся еще шире, чем улыбался мгновение до этого. – И почему ты решила меня предупредить?
– Потому что хочу жить. Я знаю, что ты готовишь жертвоприношение. Не хочется быть агнцем на закланье – хочется быть тем, кто туда его ведет.
Ладони у Лоры так замерзли, будто она тоже помыла их в реке. Одной рукой она держалась за колеса, подталкивая коляску ближе к Ламмасу, а второй придерживала сумку. Вал был некрутым, но скользким от покрытой сыростью травы, и в какой‐то момент кресло вдруг само понесло ее вперед. Ламмасу даже пришлось выставить колено, чтобы Лора врезалась в него, а не снесла скамью и стол. Ее щеки вспыхивали и снова гасли, бледность сменяла красноту и жар. Не больше, чем калека, в своем желании служить Ламмасу она, конечно, была смешна. Снисходительная ухмылка Ламмаса, с которой он покачал головой, буквально в лицо кричала ей об этом.
– Я еще не воспользовалась кинжалом, но обязательно это сделаю! – выпалила Лора оскорбленно. – И как только у меня снова будут ноги… Я буду в разы полезнее. Я умею петь и подчинять себе людей, ты в курсе?
– В курсе, – ответил тот. – Но ты крайне ненадежна. То и дело предаешь своих друзей…
– Так разве это, наоборот, не признак постоянства?
Ламмас хмыкнул. Он смотрел на Лору, а Лора – на него, снизу вверх, почти с земли – на этого высокого, долговязого мужчину, чье лицо казалось страшным, как у пугала, особенно в темноте, что сплеталась вокруг них в клубок. Небо будто подстрелили – синий смешался с красным и окончательно утопил дневную желтизну. Ночь на Самайнтаун всегда опускалась стремительно, но сейчас будто бы не хотела приходить. Видать, тоже пыталась отсрочить неизбежное.
Лора затаила дыхание, незаметно нырнув дрожащей рукой в расстегнутую сбоку сумку. Ветер понимающе гладил ее по волосам, и Лоре хотелось стряхнуть его с себя, как она всегда стряхивала любую нежность. Франц исчез, Титания – тоже. Впрочем, даже приди она сейчас, одной ей Ламмаса не победить, в глубине души Лора и так это понимала. Тепло его напоминало солнце, а ощущение от него – будто ты лежал в его лучах. Правда, чем дольше это длилось, тем выше был риск расплавиться. Если сила Джека укрывала, обнимала невесомо и легко, как шерстяное одеяло, то сила Ламмаса душила. Она казалась осязаемой – протяни руку и сомни, как глину. Правда, обожжешься, а может, сгоришь дотла. Перед Лорой стояло само лето, и никому, кроме осени, не было дано его сразить. Даже Королеве фей.
Поэтому…
– Съешь это, – сказал Ламмас, стоя так близко, что колени Лоры касались его коленей. Он нырнул рукой в карман и вытащил белесое, плоское семечко, похожее на рис, как те, мешочек с которыми Лора вывернула в тыквенный пунш на Призрачном базаре. Оно лежало прямо на его ладони поверх серого велюра и переливалось в свете снова замигавшего болотного огня. – Присягни на верность.
– Хорошо.
Лора не колебалась. Сожаления, предупреждала Тита, молниеносно ее убьют, но Лора сожалела бы куда больше, если бы не сделала этого. Ее ждала мучительная смерть…
Она оттолкнулась от спинки кресла и потянулась к Ламмасу. Бледная, дрожащая ладошка выглядела слабой, когда зависла над его рукой, но неожиданно окрепла. Вместо того, чтобы схватить семечко, Лора сомкнула пальцы у Ламмаса на запястье.
Перчатка, мягкая на ощупь, сползла вниз. Лора нечаянно чуть ее не сорвала. Она дернула Ламмаса на себя так резко, что сама едва не вывалилась из кресла. Ему не оставалось ничего, кроме как нагнуться, чтобы устоять ровно на ногах, и тогда Лора вытащила из сумки вторую руку, а вместе с ней – кинжал с круглой рукояткой. Жемчуг в ней загорелся, будто око распахнулось. Лора использовала его лишь однажды, но отлично помнила, как это делается – как им убивать. Ее коляска чуть не ушла в сторону, колеса опять заскользили на траве, но Лора не промахнулась. Занеся кинжал почти над головой, она первым ударом погрузила его Ламмасу в грудную клетку больше, чем наполовину, а вторым – по рукоять. Лишь тот самый глаз остался торчать снаружи… И снова почернел.
Ламмас пошатнулся.
Но устоял. Выпрямился, сделав шаг назад от Лоры, и, пока она задыхалась, будто пробежала марафон, – сердце колотилось от страха где‐то в горле, – снова хмыкнул. Длинные пальцы в скомкавшейся перчатке обхватили основание ножа и без церемоний выдернули его, словно заусенец, прежде чем демонстративно уронить на землю. Из прорехи в пиджаке и на рубашке сочилась только пустота.