с не представлял! Ну, мешался, да, бегал всюду следом… Но только из-за этого меня теперь что, в тюрьму сажать? Это даже для Ламмаса как‐то слишком уж жестоко!
– Да на кой ты сдался Ламмасу, – хмыкнул Голем. – Ты здесь исключительно по моей прихоти, милый мальчик.
Решетку за собой он не закрыл – очевидно, был настолько уверен в себе и в тех цепях, которые связывали Франца. Шершавая от ржавчины поверхность терла кожу, словно наждаком, и любое неосторожное движение все больше приближало цепи к его сухожилиям и костям. Франц застыл ненадолго, чтобы передохнуть и собраться с мыслями.
«Ты уже очнулся», – сказал ему Голем, и это маленькое «уже» дало Францу надежду, что не так‐то и долго он провалялся в отключке. Значит, у него еще есть шанс успеть к Лоре. Лишь бы ничего важного не пропустить, лишь бы вовремя оказаться рядом…
Пока он размышлял, – паниковал, точнее, – Голем сделал несколько кругов по камере, рассматривая его со всех сторон, как экспонат в музее, а затем подошел к стенду. Дернул какие‐то крепления и выдвинул из боковины еще несколько железных крепежей и потайных ящичков, из которых принялся вынимать и складывать на стоящий рядом стол все, что находил интересным. Блеснула чугунная вилка с тремя зубцами, затем классические клещи и ланцет. Тиски, какие‐то валики с веревками, набор обсидиановых игл… Выбрав штук шесть инструментов, Голем удовлетворенно хмыкнул, выдвинул из очередного ящика другой, поменьше, и размотал вытащенный оттуда фартук, как у кузнеца.
«Нет, минутку…»
Как у мясника.
– Никто из нас не служит Ламмасу безвозмездно. Кому‐то он платит освобождением от проклятия, кому‐то – обычными деньгами… Хочешь узнать, чем он платит мне? – спросил Голем, и, хотя Францу очень хотелось ответить «Да не особо, если честно», он решил, что лучше пускай болтает. Так он хоть чем‐то занят и тем более стоит к нему спиной, а значит, не увидит и не услышит, как Франц растягивает звенья цепей. – В обмен на то, что я выполняю самую грязную работу – доставляю тела, куда скажут, и делаю с ними потом, что нужно, – он иногда позволяет мне развлекаться. Не все убийства в Самайнтауне были нужны Ламмасу… Просто мои игрушки вечно приходят в негодность раньше, чем успеют мне надоесть. Но ты, говорят, абсолютно бессмертен… А я всегда мечтал об игрушке, которая не ломается.
Франц непроизвольно сглотнул, и память, которая еще несколько минут назад с трудом подчинялась ему, принялась сама плеваться ему в лицо фрагментами. Лавандовый Дом, где Голем впервые его почти убил. Призрачный базар, откуда он увез Кармиллу и где увидел Франца абсолютно невредимым. Причал, где Голем прислонялся спиной к машине и не сводил с него глаз черных, как те бусины у чучел в гостиной Джека. Франц думал, что он смотрит на него с опаской, но ошибся – то был интерес. Так дети смотрят в магазине на игрушку перед тем, как схватить и прижать к груди, чтобы понести с родителями к кассе.
Пресвятая Осень, да он же угодил в руки к маньяку!
Издав выразительное «Ой», Франц задергался на стуле и принялся тянуть цепи в разные стороны еще неистовее, чем до этого. На столе тем временем что‐то громыхало, лязгало: Голем перебирал инструменты, шлифовал и затачивал то, что можно было заточить, мурлыкая от предвкушения. Мало того что Франц купился на самую примитивную приманку, как кролик в короб за морковкой полез, так еще не может совладать с обычными цепями. Зато обещание свое, данное Титании, все‐таки сдержал: отвлек Голема на себя, так отвлек. Тупица!
– Хм, с чего же нам начать… – забормотал под свой кривой нос тот и повернулся. – Наверное, сразу перейдем к десерту. Уж очень мне не терпится попробовать тебя!
– Ты чего, мужик, – выпучил глаза Франц, завидев в его полукаменных руках длинную продолговатую трость с расширителем на конце, похожим на грушу. – Я не из таких, мне женщины нравятся!
– Я говорю о пытках, идиот. Эта штука нужна, чтобы вставить ее тебе в рот и разорвать его!
– А-а. – Франц с облегчением откинулся на спинку железного стула. – В рот? Точно в рот ведь, да? Тогда ладно.
Голем вопросительно склонил голову вбок. Франц же и впрямь успокоился: фух, просто пытки, значит?.. А он‐то невесть что себе нафантазировал! Тогда все не так страшно, и у него даже есть время, чтобы придумать план побега вместо того, чтобы думать о своей чести и том, как пережить унижения. Пока Голем, отвернувшись обратно к своему столу с мрачным видом, снова рылся в инструментах, Франц прыгал на стуле туда-сюда и крутил головой. Так, решетка открыта, значит, ключ добывать не нужно, уже неплохо. Неизвестно только, в каких он катакомбах и как отсюда выбраться, но можно ориентироваться на слух и запах – в конце концов, он все еще вампир. Значит, остается лишь одна проблема – цепи. Как бы их сломать…
Голем постоянно отвлекал его. Поворачивался то с одним инструментом, то с другим, будто ждал одобрения Франца и оценивал его реакцию.
– Это зубочистка? – усмехнулся он, и Голем тут же взялся за другое. – А это похоже на уточку для ванны. А это… Не, не подходит. Вампирам причиняет боль атрибутика лишь той религии, в которую они верят, так что… О! Уже лучше. Ты угадал, я католик. – Голем вдруг вытянул перед его лицом массивный золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, и Франц действительно задергался, скривился, но то был внутренний вампирский зуд, заставляющий шипеть и отворачиваться, а не боль. Однако, когда Голем нажал грязным ногтем на один из самоцветов… – Оу, – завороженно выдохнул Франц, ведь из верхушки креста выскочил штырь размером с увесистый кухонный тесак. – Универсальная вещь! Интересно, это что‐то из чемоданчика экзорцистов?
Франц дернулся, когда Голем обошел его и рывком вытащил осиновый кол, торчащий из его спины. Теперь, если Франц вздыхал, воздух свистел через сквозное отверстие в грудине. Будто чтобы заткнуть его, Голем заменил отброшенный на пол кол на этот самый штырь. Мускулистая каменная фигура загородила собой единственный источник света в комнате, и у Франца совсем потемнело в глазах. Голем провернул крест по часовой стрелке, наматывая кишки на резьбу, будто прикручивал на место отлетевший винт.
Франц сжал зубы и зажмурился.
– Почему ты не кричишь? – спросил Голем спустя долгих несколько минут и, взбесившись, выдернул этот крест обратно, да с такой силищей, что вырвал его вместе с тем внутренности. Ошметки красного мяса брызнули во все стороны и разлетелись, как фейерверк, заставив Франца плотно закрыть глаза. Иначе его бы затошнило.
– А я должен кричать? – ответил вопросом на вопрос он и, приоткрыв один глаз, посмотрел на лицо Голема, перекошенное злостью вместо наслаждения, которое тот, похоже, надеялся сегодня испытать. – Ох, извини, малыш! Этот крест, конечно, не тайский массаж, но тебе придется приложить больше усилий, чтобы заставить меня кричать. Пока что это удавалось только Джеку и его косе, когда я случайно… Ах, нет, не буду подавать тебе идеи. Думай сам. Хотя, если тебя это правда так заводит, я могу симулировать…
Голем запыхтел, заковырялся где‐то под столом и вдруг выудил оттуда красный слесарский чемоданчик, откуда вскоре показался молоток с искривленным, уже явно использованным гвоздем. Вернувшись к стулу, Голем одним ударом вогнал его Францу в коленную чашку. Тот вздрогнул и нечаянно ойкнул, нога дернулась сама собой и отвесила Голему пинок по челюсти. Франц тут же извинился еще раз, виновато понурившись, и Голем, зарычав, воткнул гвоздь следующий, уже потолще и подлиннее, как те, какими заколачивают окна. Так началось веселье, о котором Франц и не мечтал.
Голем бил его, швырял, будто играл в песочнице с машинкой, которая ломаться‐то и вправду не ломалась, но при этом никак не хотела заводиться. Франц по-прежнему молчал, но он бы соврал, скажи, что это не доставляло ему ни капли дискомфорта. Боль была, да еще какая! Но растекалась по телу совсем не так, как когда‐то раньше, когда Франц свой путь к смерти только начинал. Давным-давно он плакал, жалел себя и накладывал строжайшее табу на пилу или бормашину – словом, на все, что пыталось убить его чересчур мучительно. Однако смерть, как и любое хобби, оказалась делом привычки. Постепенно от двухсот пачек безболезненного снотворного и пули в лоб Франц перешел к тому, что посложнее, а затем и к тому, что изощреннее. Не то от отчаяния, не то от скуки. Сначала выбирал те методы, где все же поменьше крови, но затем, со временем, стал пробовать и их. И до пилы, и до бормашины в конце концов добрался. И чем больше экспериментировал с собой, тем больше понимал, что боль – ох, эта боль! – прекрасна. В конце концов, что еще делает тебя к смерти ближе, чем она?
Для давно закаленного ею тела судороги напоминали обычную растяжку, какую Франца заставлял делать отец каждое утро. Вместе, еще до войны, они выходили на задний двор их многоэтажного дома и там, где ребята постарше играли в мяч, вдвоем подтягивались и отжимались. У Франца даже слезы навернулись от ностальгии, когда следом за нижней губой, вырванной нагретыми паяльником щипцами, Голем снова взялся за молоток. Удары обрушивались на его спину и позвоночник, на локти и затылок с такой частотой и размеренностью, будто Голем отбивал свиную котлету. Сознание Франца гасло и снова вспыхивало. Вместе со стулом он падал, но Голем снова их поднимал. Раны срастались, и он тут же наносил их снова. Когда очередная иголка входила Францу под ноготь, Голем уже держал наготове следующую.
– Как больно! Больно, больно, ах! Впервые это делаю с собой не я, – прошептал Франц с окровавленным ртом, в изгибе которого угадывалась улыбка. Однако сдержанная: клыки он старался не светить, чтобы Голем о них не вспомнил. Вот без них оставаться ему точно не хотелось. – Попробуй еще раз ту штуку с крюком на конце, ну, которой ты порвал мне щеку. Может быть, хоть у тебя наконец‐то получится меня убить.
Возможно, Францу не стоило его провоцировать, потому что из-за того, что боли стало слишком много, в какой‐то момент он чуть не забыл о Лоре и побеге. Агония все продолжалась и продолжалась, разодранная кожа горела, волосы слиплись на висках, и весь праздничный костюм Франца побагровел. От того, с какой яростью взбешенный Голем рвал его на части, время размазалось, точно масло по хлебу, и Францу пришлось поднапрячься, чтобы совсем не потерять его ход.