– Тита…
Очарованная силой, которую хотелось пить и смаковать, как парное молоко, она даже не сразу обратила внимание на Херна. Тот восседал на земле рядом, нечаянно придавив коленом подол ее юбки. Он демонстративно оттолкнул от себя колчан со стрелами и лук с резьбой по всему древку, когда Титания ощерилась и отползла назад, с треском разрывая ткань.
– Стой, стой! Прошу тебя. Там опасно!
– Пусти меня!
– Я не могу, Ламмас запретил. Это к лучшему, тебе лучше остаться здесь, ты слышишь? Нет, нет!
Она попыталась вскочить, побежать, – небо, уже темное, кричало, как сильно Титания опаздывает, какая страшная беда вот-вот обрушится на головы ее друзей, – но Херн схватил ее за локоть. Так птицу ловят за крыло и возвращают в клетку. Титанию тоже вернули назад, усадили обратно под вяз, толкнув с такой силой, что она ударилась спиной о дерево. Херн прижал ее к стволу, навалился сверху, обхватив двумя руками – одной за плечи, другой повыше талии, так, что она оказалась совсем недвижна. Все, что оставалось Тите – это вонзиться зубами ему в горло и драться не на жизнь, а на смерть. Она была в шаге от того, чтобы так и поступить.
Как он посмел удерживать ее после того, что сделал?! Прикрывать заботой свою трусость, эгоистическое желание освободить себя, пленив ее? Все в ней выло, встало на дыбы, но Титания вовремя заметила: руки Херна, крепкие, сжимали не как новые оковы, а как объятия, и смотрел он на нее под стать – как любовник, что умолял поутру не покидать его постель. Оттого Титания застыла, растерявшись. Нет, ее прощение было не так просто заслужить, но возможно, есть исход получше битвы… В конце концов, она Королева, а не воин.
– Я виновен, – сказал Херн, и в лесной тьме, подсвеченной лей-линиями и кричащей голосами сов, его лицо выглядело изможденным, будто вмиг состарилось на количество прожитых им веков. – Виновен, как в тот день, когда возглавил войско мертвецов. Прости меня. Я до сих пор не понимаю, как мог позволить сотворить с тобой такое. Ты – воплощение красоты охоты, той дикой стороны всего бытия, от которой я всегда бежал. В твоих глазах сама луна – Дубовая, Воронья, Заячья; все луны, что были, есть и будут даже после нас. В тебе будто лес обрел плоть и кости; будто ночь надела женское лицо. Ты так прекрасна, когда ешь и убиваешь. Ты так нежна, когда составляешь свои букеты. Ты так свирепа, когда защищаешь близких. Ты так драгоценна, когда смотришь на меня. Прошу, смотри еще, сейчас.
Херн обхватил ее голову руками и привлек к своей. Если Титания светилась изнутри, то Херн не иначе как горел. Будто в лихорадке, щеки разрумянились, взгляд искрился и блестел, а на висках под рыжими кудрями собирался пот. Титания больше не чувствовала мороз – она чувствовала лишь жар, собравшийся на кончиках ее изуродованных пальцев, от которого воздух в лесу трещал. Тита невольно глянула сначала на них, а затем на покров травы и маков вокруг. Раздавленные ягоды терна и черные цветы, что прятались под ними, все еще благоухали… Сколько Херн просидел в них рядом с ней?
«А говорил, что способен пить мой яд днями напролет…» – подумала она с насмешкой. Хватило всего лишь часа, чтобы доказать: от ее ядов спасения нет. Даже предводитель Дикой Охоты пал жертвой любовно-сонных чар.
– Прости меня, Титания, – повторил он, прижавшись к ее лбу своим, влажным и горячим, расцеловывая ее обезображенные пальцы, будто собираясь собрать с них губами не только запекшуюся кровь, но и боль. – Прости, прости…
– Ох, Херн! Милый мой охотник.
Она зацокала языком, будто ругала отбившееся от рук дитя, а затем тоже сжала его лицо в ладонях, посмотрела ему в глаза, как он о том просил. Оскал исчез, пришла улыбка. Титания расслабилась, но по зверю никогда нельзя сказать наверняка, когда он правда присмирел, а когда просто затаился и готовится к прыжку. Свет лей-линий падал ей на зубы, похожие на гвозди, серебрил клыки и пухлые растянутые губы. Пока Херн зачарованно смотрел на них, Титания понемногу продолжала присваивать его себе: черные локоны потянулись и обвились вокруг широких плеч и шеи, руки обняли за голову так нежно, как только Королева Неблагого двора умела обнимать. Навечно.
– Ты любишь меня, Херн? – промурлыкала Титания и приглашающе раздвинула ноги, чтобы Херн оказался между ними, на коленях. Юбка платья задралась, и вид молочно-белых бедер, показавшихся под ней, должен был окончательно развеять все его сомнения, если те все еще теплились где‐то в глубине.
Проступивший на небе лунный серп танцевал на его брошенных в сторону стрелах. Огонь в кудрях словно бы потух, но теперь тоже засеребрился в пальцах Титы, выделяющих кровь и феромоны. Херн смотрел на нее снизу вверх, пусть все еще и оставался выше, с приоткрытым ртом, дрожащими ресницами. Изумрудный лес в его глазах подчинился ее ночи. Охотник пал жертвой другого охотника.
– Люблю, люблю, – прошептал Херн, податливый, послушный. Черные цветы вокруг раскрылись, откликнувшись на ту любовь, которую сами и сплели. Платье Титы задралось еще чуть выше, она обхватила его коленями за торс и скрестила лодыжки у него под поясницей. Твердый, Херн прижался к ней, вдавил всю ее в себя, и Титания заурчала ему в ухо:
– Хочешь искупить свою вину передо мной, о милый мой охотник? Хочешь, чтобы я тебя простила?
– Хочу, хочу.
– Все вы такие, мужчины, – прошептала Тита и повела острыми ногтями по его блаженному лицу, рисуя кровоточащие раны. – Такие глупые, глупые…
– Ради тебя я буду глупым, – ответил Херн, полностью закрыв глаза.
– И умрешь ради меня?
– И умру.
– Да будет так.
Она его поцеловала, как не целовала ни одного мужчину прежде – обрекая на свою любовь, а не даруя. Херн без колебаний раскрыл навстречу губы, язык коснулся языка. Сладкий на вкус, как засахаренные ягоды, и горький, как свежая полынь. Херн целовал ее так, будто и вправду пил, глоток за глотком, жадно вбирал в себя, сжимая пальцами ее бедра, инстинктивно толкаясь бедрами своими, прямо поверх ткани, интуитивно ища ее тепло. Титания отдала ему себя, чтобы затем забрать свое. Чтобы ее руки, нежно обвившись вокруг шеи, в какой‐то момент сжались слишком крепко, волосы, как петли, потянули на себя, а ногти оставили прорехи в рубашке на его спине и еще более глубокие прорехи в самом теле.
Титания снова позволила себе любить, и ее любовь излилась такой густой смолой, что Херну было из нее уже не выбраться. Страсть повернула ключи в замках, сняла все скрепы. Пока он горячо шептал ей что‐то, бродил широкими ладонями под юбкой и целовал без остановки, Тита чувствовала себя не только любящей, но и любимой…
И потому была жуть какой голодной!
– Титания, ах… – прошептал влюбленно Херн, и она обняла его до пронзительного хруста. Рыжая голова покатилась по траве, а зубы вцепились в то, что от нее осталось, с удовлетворенным стоном поглощая плоть.
Доедать его, однако, Титания не собиралась. Просто попробовала и убедилась, что он такой же сладкий, каким был их поцелуй. Крови почему‐то почти не было, и она толком не испачкалась. Сразу столкнула с себя тяжелое, обмякшее тело, схватила рукой паутинку диадемы из травы за ее спиной и встала. Оттолкнув ногой колчан со стрелами, Титания двинулась вперед, стараясь не оглядываться, чтобы не заплакать. Лей-линии повели ее вглубь леса, и туда же утянул еще более глубинный зов. Теперь она слышала его взаправду.
«Мама, мама, мама!» – доносилось из-за двери.
Сердце ее болело, тяжелое, как камень, но поступь оставалась легкой. Титания водрузила на голову корону и сняла одежду, развязав ленточки и пояски на платье, порвала ногтями рукава. Вместе с бельем оно упало, и Титания переступила через него так же, как переступила через страх, отрицание, голод и тело человека, который, возможно, и вправду мог ее любить, хоть и по-своему, не так, как любят люди, но как любят ночные звери, подобные им двоим. Титания всегда хотела принадлежать кому‐то, и она пыталась… Но по-прежнему принадлежала только Волшебной стране. Руки ее раскрылись навстречу лунному свету, сиянию лей-линий, темноте и двери, что отворилась даже без усилий, просто потому что она наконец‐то этого хотела. Мигом зазвенели крылья, как колокольчики в гривах господских лошадей, запахло медом и пыльцой, окутало теплом родных детей.
– Здравствуйте, здравствуйте, – улыбнулась Титания и смиренно подставила свои руки, груди и живот под маленькие, прыткие укусы, с которыми феи Неблагого двора прильнули к ней, как с поцелуями. – Идите ко мне, идите. Ах, как сильно вы изголодались! Простите, что оставила, простите, что не заботилась. Мои любимые крошки! Мать вернулась к вам.
13Все спицы Колеса
Как‐то раз Франц в шутку спросил Джека: «А снятся ли безголовым безголовые овцы?» К сожалению, Джек не смог ему ответить, потому что ни один свой сон не помнил. Откладывая каждую ночь тыкву на придвинутый к постели стул, он, казалось, просто проваливался куда‐то на секунду, стоило ему поудобнее устроиться на постели – и вот уже наступало утро. Щелчок – ты заснул. Щелчок – и ты проснулся. В глубине души Джеку тоже было интересно, происходит ли что‐то еще между этими двумя событиями, и если да, то что. Что все‐таки снится ему по ночам и снится ли вообще?
Джек узнал ответ, когда ранил себя плодоносной ветвью и вместо того, чтобы умереть, опять провалился куда‐то вглубь этих цветов, заполонивших изнутри его собственное тело. Джек будто застрял в коридоре между двумя очень большими комнатами, потому что обе двери одновременно закрылись, но через их замочные скважины тек путеводный свет.
Оказывается, безголовым все‐таки не снятся ни безголовые овцы, ни какие‐либо другие сны. Вместо этого к ним приходят видения из прошлого.
И первой к Джеку, конечно же, явилась Роза.
– Самайнтаун? – переспросил Джек, замерев возле окна. – Почему ты хочешь назвать город именно так?
Роза выпустила из рук мутовку, которую неистово вращала туда-сюда, пока подмороженные за ночь сливки в маслобойке не схватились хлопьями и не загустели. Пальцы ее раскраснелись, покрытые мозолями поверх мелких шрамов от шитья, и, будь у Джека язык, он бы неодобрительно им зацокал. Ведь ручки у Розы, рожденной в семье гофмейстера и дочери зажиточного купца, были нежными, не то что ее характер, но Джеку не хотелось, чтобы это когда‐нибудь менялось. Поэтому он подошел, мягко отодвинул уставшую и вспотевшую Розу от маслобойки и, усадив ее на стул, взялся за мутовку сам.