– Договорились!
Ветка запружинила под весом Джека, когда он, подтянувшись, снова нырнул в остроконечные листья, будто не знал, что на вязах не растет желудей. Башмаки его слетели, едва не настучав ойкнувшему Ламмасу по темечку, и тень, оставшись ждать хозяина среди корней, смешливо заурчала, пока Джек карабкался и висел над ней то там, то здесь. Ламмас вздохнул с облегчением, радуясь долгожданному покою, и снова взялся за дощечку, чтобы вернуться к чтению, но тут Джек повис перед ним опять.
– Пойдет?
Столь непохожие друг на друга, они будто друг друга отражали: хмурое и смуглое лицо Ламмаса оказалось напротив улыбающегося и светлого, перевернутого вверх тормашками лица Джека. Первый сощурился и пригляделся к тому единственному, что их разделяло: Джек действительно держал перед собой огромный желудь, острый и продолговатый, почти касаясь шершавой шляпкой такого же острого и длинного носа Ламмаса.
– Слишком маленький, – вынес свой вердикт тот и вдруг опешил. – Погоди… Ты где вообще его достал?!
– Там, – ответил Джек, ткнув пальцем вверх, на шелестящую крону вяза. Его подтяжки сползли с плеч и болтались, цепляясь за копну разметанных волос, которые, когда он висел вниз головой, напоминали цыплячий хохолок. – Но что‐то и вправду маловат, ты прав. Поищу другой, побольше!
Ламмас растерянно запрокинул голову, чтобы видеть если не Джека, то его босые ступни, торчащие из зеленой кроны. Но в этот раз провозился в ней Джек недолго: вяз жалобно заскрипел, ветка надломилась, и Джек с протяжным «Ой-ей!» сорвался вниз. Благо, одна из подтяжек зацепилась за торчащий сук, и дерево само его поймало вместо Ламмаса, который, разволновавшись, уже отбросил в сторону дощечку и расставил руки, готовый ловить братца. Приземлился на него, благо, не сам Джек, а лишь маленький пушистый кролик, сваленный из шерсти и выпавший у того из кармана.
Растерянно моргая, Ламмас подобрал его с коленей, но не успел толком разглядеть, как Джек, уже вернув себе баланс, вынырнул из листьев и молча отнял кролика назад.
– Это что, твой талисман? – поинтересовался Ламмас, когда Джек уже снова исчез на верхушке дерева, отказываясь сдаваться, пока то действительно не раскроет ему свой секрет или пока Ламмас не улыбнется. Хотя, надо сказать, Ламмас давно проиграл: может, и не улыбался, но зато смеялся в голос. – Сколько, говоришь, тебе было, когда на костер отправили?
– Где‐то восемнадцать, – ответил Джек, высунув из-за листьев один только нос, усеянный веснушками и порозовевший от солнцепека. – А что?
– Уверен, что не восемь?
Джек закатил глаза и обиженно нырнул обратно.
– Да ты сам вечно соломенных кукол с собой таскаешь! – выкрикнул он оттуда.
– Это… Это совсем другое! Это дары мне, мои регалии, понятно?!
– Ага, ага.
Ветки дрожали и сыпались, желтея на лету, если соприкасались с Джеком, но снова зеленели и становились мягкими, бархатными на ощупь, как только Ламмас ловил их кончиками пальцев. Они припорошили его с ног до головы, и ему пришлось долго сидеть, ворчать и отряхиваться, пока из кроны доносилось методичное: «Один желудь, два желудя, три желудя…» Несколько раз Ламмас порывался пересесть под другое дерево, но со стоном возвращался: в тени раскидистого вяза было прохладно и свежо, как у реки, но до тех пор, пока по нему, как белка, лазал Джек. Ибо где он, там дождями пахнет и зябкий ветер несет опад. Спастись от такого зноя, какой стоял на улице сейчас, в середине лета, можно было только рядом с ним и с Йолем.
– Эй, я кое-что нашел!
– Дай-ка угадаю, очень-очень большой желудь? – отозвался Ламмас, вновь отбрыкиваясь от вязовых листочков, которыми его за ту минуту, на которую он задумался и замер, уже снова успело замести.
Джек наконец спустился, да с полными карманами, которые действительно топорщились от самых настоящих желудей, каждый размером с детский кулачок. Несколько выскользнуло из складок ткани и упало, когда Джек приземлился перед Ламмасом на носочки, ловко, мягко, будто прежде не висел книзу головой на высоте в десять метров, а как кот спрыгнул с табуретки.
В одной его ладони, прижатой к груди и исцарапанной о ветви, что‐то копошилось, уже далеко не желудь. Джек немного разжал пальцы, чтобы Ламмас, приподнявшись, разглядел: птенец, самый настоящий, еще даже не оперившийся! Кажется, вороненок, вот только странный какой‐то. С черным, как уголек, клювиком и лишь парой мелких перышек на кончиках еще кожистых крыльев, но отнюдь не черных, а коричнево-рыжих. Птенец жался к ложбинке под шеей Джека в поисках тепла и тянул за развязанную шнуровку перепачканной рубахи, приняв ту за червяка.
– Он лежал один на ветке, гнезда нигде я не нашел. Неужели мать принесла и бросила?
– Может, гнездо другие птицы сбили… Или и вправду бросила. Посмотри, какой окрас чудной. Наверное, птенец больным родился. Просто верни его назад.
– Что, просто положить? А если он замерзнет или от голода умрет?
– Ну и пускай умирает, – отмахнулся Ламмас равнодушно, сунув в карманы руки.
– Ты что говоришь?!
– Таких мелких человеку все равно не выходить, а без матери неоперившиеся птенцы обречены.
– Но у нас ведь есть Остара!
– Он зверье подчиняет, а не растит. Это бесполезно. На твоем месте я бы вообще убил птенца сейчас, чтобы не продлевать его мучения.
Джек посмотрел на него, как на безумца, хотя кто из них двоих еще был тогда безумен… Уж не олицетворению осени, иссушающей и несущей природе гибель, оберегать и лелеять живое существо. Однако Джек, вопреки законам Колеса, всегда делал это лучше прочих.
– По-твоему, попытаться спасти кого‐то – это только продлевать мучения? – спросил он, и не успел Ламмас ему ответить, как он уже спрятал птенца себе за пазуху. – Я не согласен! Коль можно позаботиться, я позабочусь, пускай это и единственное, что я могу. Сколько бы ни было ему отмерено, никто не должен умирать без шанса выжить, тем более в одиночестве.
Ламмас пожал плечами, в два раза шире, чем у Джека, – и похлопал его по спине такой же широкой, а оттого тяжелой рукой, заставив закашляться и запищать и самого Джека, и птенца.
– Ладно, ладно. Да будет так. Подыщем твоему маленькому другу пару старых одеял, сплетем гнездо и добудем пропитание. Червяки понадобятся, придется ложкой их толочь. Или жевать…
– Вот ты и пожуешь. Уверен, у тебя хорошо получится.
– С какой бы стати?
– У тебя ведь тоже клюв.
– А? Это что, снова шутка про мой нос?
– Ага. И про окрас. Этот ворон случайно не твоя дальняя родня?
Джек глупо захихикал и, привстав на носочки, дернул Ламмаса за завитушку у виска, такую же рыжую, как те несколько перьев, которыми уже мог похвастаться птенец. Ламмас в ответ фыркнул и больно ущипнул Джека за руку повыше локтя. Щеки его налились таким же красным цветом, и Джек невинно улыбнулся, будто бы не знал, сколь он чувствителен к подобным замечаниям. Как‐то раз Ламмас нечаянно обронил за их застольем, когда они по очереди играли в шашки, что именно за волосы друиды, одним из которых он когда‐то намеревался стать, и предали его огню, мол, «пламя к пламени, а лис к богу-лису». Возможно, то был первый раз за историю Колеса, когда сжигали не для дара, а для наказания, ибо Ламмас также проболтался о тайных знаниях, которые постигал тайком от собственных учителей, и о том, как однажды применил их не к месту. Кроме этого, он больше ничего о себе не говорил, – возможно, попросту не помнил, но Джек, хорошо разбирающийся в душах, а потому и в людях, и без этого знал о нем достаточно.
Хмурый. Молчаливый. Строгий. Пожалуй, самый из них серьезный – и самый умный. Джек доверял ему беспрекословно, несмотря на то что он появился всего несколько поворотов Колеса тому назад, пока что самый из них последний. Едва Джек завидел его той летней душной ночью, сразу понял, что он другой. Особенный чуть больше, чем все они. Не потому, что единственный грамотой владел, умел читать и писать, да еще и на разных языках. И даже не из-за того, что в его глазах ритуальное пламя словно столкнулось с морем и погибло в нем, сердцевину радужки оставив карей, а каемку – голубой. Просто было в Ламмасе что‐то такое, чего не было во всех них. Нечто, что навевало Джеку на ум лишь одно слово – «далекий». Будто даже в обличье духа пира Ламмасу было слишком тесно. Будто он не желал привязанностей иных, кроме тяги к знаниям, к которым по сей день, складируя дощечки с письменами, стремился. Будто никто ему не нужен был, но всегда лишь «будто».
На самом деле никто не любил Джека и их семью сильнее, чем Ламмас. Ему сразу стоило это понять.
– Эй! Может, из клематисов ему гнездышко сделаем? – предложил Джек, пока они брели к хижине в низине.
– Клематисы? – скривился Ламмас. – Терпеть их не могу.
– А я люблю. Мягонькие такие, как пузики крольчат…
– Хм. – Ламмас отвел глаза, призадумавшись, и сдался быстро: – Хорошо. Выращу тебе – то есть ему – клематисы.
– Эй, Ламмас!
– Что опять, Джек?
– У этого малыша перья так топорщатся, прямо как у тебя уши.
– Или как у тебя зубы, – фыркнул тот.
– У меня вообще‐то хорошие зубы!
– А у меня уши совсем не топорщатся!
– Где вас двоих Колесо носит?! – прервал их спор Белтайн, выскочив из-за угла амбара, едва оба подошли. Джек тут же ускорил шаг, различив в его лице тревогу. Белощекое, с пухлыми губами и глазами, как две серебряные монеты, за которые его выкупили для ритуала из дюжины других рабов, оно словно теряло солидную долю своей хваленой красоты, когда Белтайн утрачивал привычную насмешку. – У нас тут гость! Точнее, видимо, жилец…
Тенистый холм в подножии вязового леса остался позади, но их опушку с одноэтажным домом, отстроенным всеми вместе, и загоном для пары любимых Остарой лошадей словно накрыло тенью еще более вязкой и холодной. Джек поежился, вытащил из-за пазухи птенца и всучил его Ламмасу позади себя, ибо впереди его ждал птенец иной.
– Покажи мне.
И Белтайн послушно показал. Все братья уже столпились, окружив хнычущего мальчонку, который прятался за тюком сена в уголке, обхватив голые колени. Румяный, как маков цвет, весь в глине и комках какой‐то грязи на рубахе, подпоясанной конопляным колоском, еще и без штанов. Джек протиснулся меж братьями, растолкав их в стороны локтями, и тихонько присел напротив ребенка на корточки, как напротив Барбары когда‐то. К детям, давно понял Джек, нужен особенный подход.