— Может, он тоже вход в подземелье ищет?
— Если у него план в руках, чего искать?..
— А если у него нет плана?
— Выходит, что нет...
Петька удрученно замолчал.
— Надо подождать, — наконец сказал Валька. — Все равно у вас испытания.
— Да, только это и остается. Теперь мы, наверное, долго не встретимся, я буду у тетки жить.
— А если что случится?
— Что может случиться? Жди меня. Я после испытаний вернусь. Это что у тебя за пакет?
— Да так, — неохотно пробормотал Валька.
— Не доверяешь, что ли?
— Вещи Проскурякова, — выдавил Валька.
— Какие вещи? — встрепенулся Петька.
— Да так... пустяки. Фотокарточка, патрон... кинжал.
— Кинжал? Покажи, — потребовал Петька.
— Разверни. Не хочу к ним прикасаться. В озере утоплю.
Петька поспешно развернул, и к его ногам упал кинжал с плексигласовой рукояткой.
— Я так и думал! — воскликнул Петька, хватая его. — Ты знаешь, кто кинжал делал?
— Откуда мне знать.
— Мой дед! Да, да, мой дед! Он три таких кинжала сделал: твоему отцу, полковнику и Проскурякову. — Петька помедлил, словно у него перехватило дыхание, и заключил: — Но этот кинжал не Проскурякова!
— Как не Проскурякова? — возразил Валька. — Нет, Проскурякова. Он мне сам его подарил.
— Этот кинжал не Проскурякова, — настаивал Петька. — И ты знаешь, чей он?
— Мне его Проскуряков дал, — повторил Валька.
— Он дал тебе кинжал твоего отца! — медленно выговорил Петька. — Да, да, это точно! Ты уж мне поверь. Кинжал принадлежал твоему отцу! А достался он Проскурякову от гестаповцев.
— Не понимаю...
— Да все очень понятно. Кинжал Проскурякова был найден в теле партизана, который сделал надпись в подземелье. Это установлено и всем известно. Полковник после войны свой кинжал сдал в музей. Он и сейчас там лежит. Ты можешь сходить в музей и убедиться. Чей же тогда этот кинжал? Твоего отца! — торжествующе выговорил Петька. — Когда твой отец попал к немцам в плен, им и достался его кинжал. А потом, я думаю, уже после освобождения этих мест, когда Проскуряков уничтожил партизана Марчука, гестаповцы и вручили ему кинжал твоего отца. Чтобы никто Проскурякова не заподозрил. Понятно теперь?
— Вон оно что-о, — протянул Валька. — То-то он мне его и подарил. Видно, его совесть мучила.
— Наверняка мучила. А ты еще хотел утопить такую святую ценность! — упрекнул друга Петька.
— Да разве же я знал!
— Не знал, — согласился Петька. — Теперь в музее два кинжала лежать будут! Ты же в музей его сдашь, да?
— Нет. Если это правда кинжал отца, никуда я его не сдам. Он будет храниться у меня до самой моей смерти. В музее есть один — хватит.
— Это, конечно, твое дело...
— Ну, на месяц, может, я и разрешу полежать, — сдался Валька, видя, что Петька нахмурился. — Пусть люди посмотрят. Только надо твердо знать, точно ли кинжал принадлежал моему отцу. Может, это ошибка.
— Я видел кинжал в музее. — Петька повертел нож в руках. — Похожи, как две капли воды. Но если ты хочешь убедиться, я покажу кинжал деду, — предложил Петька. — Можно?
— Конечно. Пусть он посмотрит.
— А все остальное... топить будешь?
Валька молча посмотрел на сверток.
— Погоди, чего спешить. Давай-ка я возьму его да припрячу. Может, пригодится, а?
— Как хочешь.
— Ну, я поплыл. Мы договорились. Кинжал я тебе притащу, не беспокойся.
— Если он Проскурякова, то не надо.
— Я могу ручаться, что не Проскурякова, — уверенно заявил Петька. — Бывай.
Он вошел в воду и, держа сверток над головой, поплыл к острову. Валька следил за ним, пока он не выбрался на берег.
Разговор с полковником о кинжале
Уткнувшись в подушку, плакала в своем флигельке Магда. Плечи ее вздрагивали. Магда шмыгала носом. Иногда у нее вырывалось отчаянное громкое рыдание.
А в комнате, по привычке ломая руки, плакала мать. Она ходила из угла в угол, и слезы густо капали на пол, словно в окно захлестывал дождь.
Увидев Вальку, мать отвернулась и громко сказала:
— Иди погуляй...
Валька недоуменно пожал плечами и вышел.
Рыдания Магды были слышны на веранде. Валька подошел к окну флигелечка и, постояв немножко, сказал:
— Магда?.. А, Магда?
Она подняла заплаканное лицо и опять уронила голову на подушку.
— Но в чем дело? — спросил Валька. — Что случилось?
Магда не отвечала, только плакала.
Тогда Валька вошел к матери и сказал:
— Мама, я хочу все знать.
— Что тебе надо знать? — сурово отозвалась мать. — Это тебя не касается!
— Почему плачет Магда?
— Ты бы лучше спросил, почему плачу я.
— Тебе-то плакать, по-моему, неприлично.
— Она мне нагрубила, если хочешь знать. Она гадкая девчонка!
— А ты ее, конечно, оскорбила?
— Я ей просто сказала, что о ней думаю. И ты, пожалуйста, не вмешивайся, Валя. Ты ничего не знаешь. Ей у нас не место! Я и сама могу приготовить завтрак. Я это умею не хуже ее. Дементий Александрович ее сегодня же уволит! Почему ты так смотришь на меня?
— Да потому, мама, что не нравится мне все это. По-моему, это нехорошо.
— Мне известно, что ты к ней бегаешь. Она тебя чем-то приворожила. Но ты ее плохо знаешь. Она гадкая! — воскликнула мать.
— Успокойся, мама. И делай так, как хочешь. Только чтобы все было справедливо. Ты же сама говорила, как часто люди поступают несправедливо.
Валька вышел и скрылся в своей комнате. Ему было жалко мать. Но Магду ему тоже было жалко. Магде будет плохо, если ее уволят с работы. Но мать почему-то не хочет этого понять.
«Я никогда таким не буду, — подумал Валька. — Никогда на свете!»
За обедом в тот день все сидели хмурые. Дементий Александрович, которому мать, очевидно, пожаловалась на Магду, молчал. Молчала и мать. Она не произнесла ни слова. Конечно, молчал и Валька. Он чувствовал, что полковник был недоволен ссорой матери с Магдой. А мать была недовольна тем, как отнесся Скорняк к этой ссоре.
Вечером Дементий Александрович приехал домой рано. Он позвал мать в спальню, и оттуда долго слышались приглушенные голоса. Должно быть, шел очень серьезный разговор.
Утром мать словно преобразилась. Глаза у нее были веселые. Она улыбалась так, словно вчерашней ссоры не было и в помине. На лице Дементия Александровича тоже не было и тени хмурости.
— Не хочешь ли ты, Валентин Васильич, осмотреть город? — спросил он во время завтрака.
— Да, да, Валечка, осмотри, — поддержала мужа мать. — Чудесный город! Дементий Александрович покатает тебя на «Победе».
— Упрашивать его вовсе не надо, — заметил полковник. — Он, конечно, согласен.
Мать заставила Вальку надеть новый костюм и полуботинки. Дементий Александрович, как обычно, посадил Вальку рядом с собой. Через минуту машина вырвалась на шоссе и, все увеличивая скорость, помчалась к городу.
Опять милиционеры козыряли полковнику. Опять снимали шляпы прохожие. Дементий Александрович показывал Вальке: это театр, это обком партии, это дом, где он служит, а вот это музей...
— Да, не сходить ли нам, Валентин Васильич, в музей? — предложил он. — Там есть очень интересные экспонаты.
«Посмотреть кинжал!» — мелькнуло у Вальки.
— Мы не можем осмотреть все, — сказал Дементий Александрович, когда они вошли и полковник отдал гардеробщику фуражку. — В другой раз ты сам побродишь по залам. А сегодня я проведу тебя в самый замечательный зал.
Стрелка на двери показывала в одну сторону, но полковник повел Вальку в противоположном направлении.
— Вот, — сказал он, пропуская Вальку вперед. — Посмотри направо, Валентин Васильич.
Валька посмотрел направо и увидел большую фотографию военного в кубанке со звездой. Это был портрет командира партизанского отряда Мельникова, Валькиного отца.
Валька тихо подошел и с минуту стоял, молча смотрел на увеличенную фотографию. Ни на одном снимке отец не был таким изможденным и грустным, как здесь. Должно быть, фотограф подкараулил Мельникова в момент тяжелого раздумья. Что-то угнетало командира отряда. Но что? Что его угнетало?..
— Последняя фотография, — сказал Дементий Александрович.
— Он здесь непохож, — заявил Валька. — Какой-то...
— Трудное время было, Валентин Васильич. Очень трудные дни. — Полковник вздохнул и покачал головой. — Я и сам редко знал его таким. Но что было, то было.
— Зачем же повесили в музее эту некрасивую фотографию? — спросил Валька. — Разве нельзя было выбрать другую? Он здесь как больной...
— Да, конечно... Но я полагаю, нужен был именно последний прижизненный снимок, и руководство музея...
Но Валька уже не слушал Дементия Александровича.
Взгляд его упал вниз, на стенд. Под стеклом лежал знакомый Вальке кинжал. Он был точь-в-точь похож на тот, который долгие годы хранился у него, а теперь находился в руках Петьки Птицы. Петька не соврал: этот кинжал и тот, проскуряковский, трудно было отличить друг от дружки.
— Что тебя так заинтересовало, Валентин Васильич? — раздался голос Дементия Александровича. — Кинжал? Я так и думал. Очень ценная боевая реликвия. Ты слыхал что-нибудь о таком кинжале? Может быть, ты встречал такой кинжал?
— Встречал, — прошептал Валька.
— Ну, хорошо, — удовлетворенно проговорил Дементий Александрович, — попозже ты мне расскажешь об этом. А теперь продолжим осмотр.
Валька кивнул.
— Этот кинжал, — полковник постучал пальцем по стеклу, — к сожалению, не принадлежит Василию Егоровичу. Его кинжал бесследно исчез. А этот — мой. Видишь, и надпись свидетельствует об этом.
Валька уже прочитал надпись. Она гласила, что боевое холодное оружие подарил музею герой партизанской войны Скорняк Д. А.
Вещей, принадлежащих Дементию Александровичу, в музее было много: пистолет, портупея, кубанка, даже сапоги. Были здесь вещи, оставшиеся и от других партизан. Только от командира отряда Мельникова, видно, ничего, кроме портрета, не осталось. И Дементий Александрович с сожалением подтвердил это, поняв, что хотелось бы увидеть Вальке.