Валька сел за стол, твердо решив, что больше не произнесет ни слова.
Дементий Александрович успокаивает...
Звонок из Москвы, которого так ждала мать, раздался в полдень.
Мать кинулась к телефону в спальню. Валька, помогавший ей поливать цветы на веранде, застыл с лейкой в руках.
«Если дело касается лично его, он к вечеру должен прилететь», — загадал Валька.
А прилетит, — значит, замешан. Это яснее ясного.
Разговор длился не менее десяти минут. Наконец мать появилась на веранде. Она была не то растеряна, не то смущена.
— Ну что, мама? Он прилетит?
— Нет, Валя.
«Не-ет!» — чуть было не закричал от радости Валька.
— Он сказал, что в Москве у него много дел и... В общем, Дементий Александрович возвратится после воскресенья.
— Но как же... насчет ограбления и убийства?..
— Я ему об этом сказала.
— Что же он?..
— По-моему, не придал значения. Странно. Должно быть, он уже извещен. Странно, — повторила мать и пожала плечами, показывая этим, что она ничего не понимает. — Он считает, что из-за этого нам не стоит волноваться.
«Нет, он ни при чем! — подумал Валька. — Ни при чем! Тут что-то другое... Наверное, нужно рассказать ему обо всем».
— Я пыталась доказывать... — растерянно продолжала мать. — Но он...
— Вот видишь, мама, — заговорил повеселевший Валька, когда она замолчала. — Дементий Александрович нас успокаивает. Никто нам не угрожает, и не надо паники. Если бы существовала опасность, он бросил бы все дела и прилетел домой. А значит, опасности нет. Ты что, сомневаешься в этом?
— Вы как будто сговорились с ним! — упрекнула мать Вальку. — Ну да, да, я трусиха. Я боюсь. Потому что я мать, женщина. Я мать, и это заставляет меня быть крайне осторожной. Старика кто-то убил! Не сам же он наложил на себя руки. И музей кто-то ограбил. Государственный музей. Как бы вы меня ни успокаивали, это до меня не доходит!
«Ах, знала бы она, что унесен лишь один кинжал, — подумал Валька. — Но если я ей скажу об этом, начнется такой допрос, что не обрадуешься!..»
Мать снова пожала плечами, с трудом приходя в себя после разговора с мужем.
— Я могу объяснить эту реакцию Дементия Александровича лишь тем, что он привык к таким событиям. Здесь был опасный край, Валя! Для Дементия Александровича разные убийства не в диковинку. Но он ведь должен понимать, что... — Она махнула рукой, словно не соглашаясь с невидимым собеседником. — Нет, нет, я решительно не в состоянии все это нормально переварить!
Замолчав, мать отошла в угол веранды, обиженная и немного оторопевшая.
— По-моему, мама, все ясно, и ты можешь спокойно ехать в город, — после короткого молчания сказал Валька, надеясь, что, здраво рассудив, мать так и поступит.
Но она решительно возразила:
— Сегодня я никуда не поеду.
— Неужели и мне все время сидеть дома? — недовольно спросил Валька. Он рассчитывал, что Герман Тарасович вынужден будет ехать с матерью.
— Куда же тебе надо?
— Ну, например, на озеро. Там везде часовые...
— На озеро можно, — сдалась мать. — И больше никуда. А я полежу... Мне что-то нездоровится.
«Наверное, она и о Магде с Дементием Александровичем говорила», — догадался Валька.
Он жалел мать, только жалость у него была какая-то странная: вместе с этим чувством в душе поднималось и раздражение. Валька злился на мать. Но откуда бралась злость? На что злился Валька? Он не мог толком объяснить. Злился и жалел. Временами ему казалось, что мать не понимает самого простого. Он, Валька, понимал, а мать не понимала. Почему? На этот вопрос тоже не было ответа.
Как только мать ушла в спальню, Валька вышел во двор, осторожно обошел развалины графского дома с уцелевшим флигельком, в котором еще вчера жила Магда. Сердце у Вальки защемило, грусть помутила глаза. Он, Валька, один остался, без друзей, без хороших планов на будущее...
Мысль о круглом одиночестве была тягостной. Но она вызвала у Вальки протест. Как — один? А Петька, коротающий минуты дня в темном подземелье? А Магда, а Марчук, демобилизованный воин? Нет, зачем же распускать нюни, у него есть друзья — и друзья надежные, верные!
«Это все оттого, что мне приходится ждать, — заключил Валька. — А ждать, известное дело, трудно. Ждать да догонять... Такая поговорка есть, кажется...»
Такая поговорка, несомненно, была. И несомненно, не один Валька испытывал сейчас томительные минуты ожидания. Ждали многие — и Герман Тарасович тоже. Вернее, он выжидал. И выслеживал. Хорошо бы отгадать, какие мысли роятся у него в голове! Трудно это, можно только догадываться...
Герман Тарасович то исчезал куда-то, то вдруг появлялся.
Он двигался бесшумно, вырастал перед глазами неожиданно, славно выскакивая из-под земли. И все поглядывал, поглядывал на Вальку, как будто искал случая заманить его в ловушку.
«Ну его, — подумал Валька, — еще привяжется!..»
Он вспомнил, что давненько не забирался в башенку, и, обрадовавшись возможности скоротать лишний час, полез наверх.
В башенке, озаренной солнцем, на столе и на подоконнике густым слоем лежала пыль. Он смахнул ее ладонью, открыл оконце, выходящее в сторону озера, и высунулся из него. Крепость с ее полуразрушенными стенами и башенками, островерхие крыши замка, сверкающая на солнце гладь озера, зеленые купы деревьев на острове — все это снова очаровало его, заставило на минуту забыть о тревогах и опасностях. Мир был удивителен! Мир был прекрасен! И в этом чудесном мире, казалось, не могло быть места ни предательству, ни горю, ни обману. Жить бы только в свое удовольствие, играть и веселиться с друзьями!..
Валька невольно вздохнул. Он, конечно, спокойно и счастливо жил в маленьком городке на Каме. Но не слишком ли спокойно и счастливо? И стоит ли теперь жалеть о том бездумном спокойствии? Поэт Багрицкий писал:
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.
Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
Правильные слова написал поэт! Валька любил это стихотворение. У всех была боевая молодость. Кто в гражданскую войну рубился с беляками, кто в Великую Отечественную с фашистами. А Валька, что, хуже всех? Или Петьки Птицы он хуже? Петька сидит сейчас в темном подземелье, ждет не дождется ночи, и еще неизвестно, у кого больше ответственности, у него или у часового с винтовкой, который ходит по крепостному двору.
«Бинокль бы сейчас!» — пожалел Валька.
Но бинокль лежал в кабинете Дементия Александровича, а кабинет был заперт, ключ полковник увез с собой. Даже мать и та не имела права входить в кабинет: там у Дементия Александровича хранились важные государственные документы. Валька заглянул в кабинет, устланный коврами и увешанный холодным оружием, только раз, и то мельком: он даже не успел сосчитать сабли, украшавшие стены.
«Без бинокля не разглядишь ничего», — опять пожалел Валька и хотел отойти от окошка, когда внизу послышался голос Германа Тарасовича.
— Где он? Где? — вроде бы проговорил садовник.
Валька перегнулся через подоконник и увидел возле калитки Фому, с которым и разговаривал Герман Тарасович. Фома пожимал плечами и затравленно озирался, а садовник, должно быть, донимал Владека одним и тем же вопросом.
— А откуда я знаю?.. А мне-то что?.. — лепетал Владек.
«Ах он, подлый, все выпытывает, выпытывает!»
Валька скатился вниз по лестнице, выскочил во двор.
— А-а, Мельников! — увидев его, обрадовался Фома. — На минутку можно?..
Покосившись на Вальку, Герман Тарасович отошел к гаражу.
— Он что? Расспрашивал о чем?.. — осведомился Валька.
— О Петьке, — прошептал Фома. — Спрашивал: где он? Куда исчез? Чего ему надо?
— Надо, значит. Ты не сказал?
— Я сам не знаю. А ты?
— И я тоже. Ты ко мне?
— Да. Дело есть.
— Пойдем в комнату, а то этот еще подслушает. Ты его опасайся. Важное дело? — спросил Валька.
— Все то же. Нам надо продолжать.
— Что продолжать?
— Смотри, этот дядька уши навострил.
— Ладно, заходи ко мне.
Валька ввел Фому на веранду. Здесь было жарко и приятно пахло на солнцепеке цветами.
— Эге! — сказал Фома, остановившись на пороге. — Это что у вас?.. Будто сад...
— Оранжерея. Пойдем.
— Оранжерея? — не поверил Фома. — Ты серьезно?
— Серьезно, серьезно...
Валька вспомнил, как сам удивился, войдя первый раз на веранду.
— А это что? — спросил Фома, когда Валька провел его в свою комнату.
— Здесь я живу... сплю, — неохотно отозвался Валька.
— Один? — Фома не поверил своим глазам.
— Можешь считать, что с отцом...
Фома скользнул по портрету взглядом и, не желая принимать никаких оправданий, возмущенно проговорил:
— Да хоть бы и так! Тут и для двоих жирно будет. У нас на всех, на пятерых, и то комната меньше!
— Послушай, Владек... Я разве виноват?
Фома изумленно взглянул на Вальку, ноздри его большого сплюснутого носа заметно раздулись.
— Я, может, виноват? — напористо спросил он. — Эге-е! Он еще оправдывается! Что я, хуже тебя? Вот скажи, я — хуже?
— Что ты пристал? — пробормотал Валька. Упреки Владека были справедливыми. — Не ты и не я... не мы виноваты. И я разве сказал, что ты хуже? Мы одинаковые.
— Не-ет, — возразил Фома, глядя на Вальку, как на преступника, — выходит, что неодинаковые! Ты живешь, как барчук, а я — как бедняк. И, значит, ты мне не пара!
— То есть как это я как барчук? — обиделся Валька. — Какой я барчук? Ты говори, говори, да не заговаривайся!
— Что, не нравится? — торжествуя, продолжал Фома. — Кто же, если не барчук? Отдельная комната и вот... велосипед. Как же не барчук, если у тебя имеется настоящий велосипед. У меня же нет велосипеда, а у тебя он, видишь, стоит. Барчук, барчук и есть!
Говоря это, Фома показывал пальцем на велосипед, подаренный Вальке Дементием Александровичем. Он и до этого все время посматривал на заманчивую машину, кося на нее одним глазом.