— Черт бы его побрал! — выкрикнул Скорняк. — Ты один дома? Новостей нет?
— Да, один. О каких новостях вы говорите? Может быть, что-нибудь случилось? Что-нибудь маме передать?
— Нет, ничего. Я, может, позже позвоню, если сумею. — И Скорняк, не сказав больше ни слова, положил трубку.
«Ну и денек! — подумал Валька, пожимая плечами. — Как будто их подменили: и Петьку, и Дементия Александровича».
В эту минуту у него мелькнула догадка, что главные события всей этой сложной, запутанной истории случатся в самые ближайшие дни. Он и сам не понимал, почему вдруг пришла к нему такая уверенность. Просто почувствовал, что тянуться все это бесконечно не может. И выходит, что ждать осталось совсем недолго. Что-нибудь наверняка могло стрястись с минуты на минуту...
Словно подтверждая эту мысль, с улицы раздался стук. Валька выскочил на веранду и увидел милиционера.
Да, самый обыкновенный советский милиционер стоял возле калитки. Он поманил Вальку рукой и, когда тот подошел, сказал, вежливо поздоровавшись:
— Позови кого-нибудь из взрослых.
— Никого нет, я один, — ответил Валька, силясь понять, зачем пожаловал работник милиции в бывшее панское имение «Стрелы». Полковником Скорняком он интересоваться не мог. С матерью у него тоже, пожалуй, не могло быть никаких дел. К нему, к Вальке?.. Но по какому же поводу? Впрочем, не Магду ли он разыскивает?..
— Тебя как зовут? — дружелюбно спросил милиционер.
«Допрос?» — мелькнуло у Вальки.
Он ответил. Раздался шум мотора.
— Подождите, — добавил Валька, — вот, кажется, мама возвращается.
К воротам подкатила «Победа».
Мать мгновенно выскочила из машины. Бросив на Вальку испуганный взгляд, всполошенно спросила:
— В чем дело? Что здесь происходит?
Валька поспешил ее успокоить.
— Ничего особенного, — сказал он. — Товарищ милиционер спрашивает кого-нибудь из взрослых. Пожалуйста, — обернулся он к работнику милиции, — моя мама, Софья Павловна.
Милиционер учтиво поклонился.
— Очень приятно. Вы будете супруга товарища Скорняка? Очень, очень приятно.
— Да, но в чем дело? Чем я обязана?
Валька отвернулся и невольно поморщился. Ему показалось, что мать ответила слишком резко.
— Прошу прощения, не беспокойтесь, — учтиво продолжал милиционер. — Всего несколько слов. Разрешите войти?
— Ну что ж, проходите. — Мать бросила сердитый взгляд на Вальку. — Я надеюсь, вы не огорчите меня каким-нибудь скверным известием. Не понимаю, чем я... Мое положение, я надеюсь...
Мать была явно испугана.
— Пожалуйста, не беспокойтесь, — отвечал ей на ходу милиционер. — Я вас понимаю. Но служба заставляет... Знаете, формальности...
Милиционер испытывал неловкость.
К Вальке подошел хмурый Герман Тарасович. Лицо у него было багровое, потное. Кожаная куртка распахнута. Валька впервые обнаружил, что из-под узкого брючного ремня выпирает у шофера большое рыхлое брюхо. Герман Тарасович некрасиво ожирел на работе у полковника Скорняка.
— Магда не пришла? — бросил он.
— Не видел.
— Милиционер не из-за нее?
— Спросите у него.
Герман Тарасович недовольно кашлянул.
— Смелый он малый, этот милиционер. Или я ничего не понимаю, — пробормотал он.
— Валя, сюда! — показавшись на веранде, крикнула мать.
Голос у нее был резкий, гневный, и это не предвещало ничего хорошего.
— Ну, ну, — усмехнулся Герман Тарасович. — Что же это за история?
Валька и сам хотел бы это знать. У него защемило сердце.
Мать сидела за большим обеденным столом напротив милиционера.
— Валя, — надрывно сказала она, — визит этого товарища имеет прямое отношение к тебе. Да, да, к тебе... Это меня буквально убивает на месте!
На глаза у нее навернулись слезы.
— Ко мне? Но что я такого сделал? — Валька с изумлением посмотрел на милиционера.
— По-моему, ты связался с настоящей шпаной! — продолжала мать. — И вот печальный результат.
— Простите, — деликатно остановил ее милиционер, — у нас нет оснований обвинять в чем-либо противозаконном этого мальчика. Валентина, — вспомнил он. — Речь идет сейчас о другом подростке, который подозревается в краже ценного экспоната из нашего краеведческого музея. Фамилия этого подростка Птица.
— Ты знаком с этой Птицей? — крикнула мать.
— Ты прекрасно знаешь, мама, что я с ним знаком, — ответил Валька. — Но Петька не шпана, — добавил он, обращаясь к милиционеру.
— Это другой вопрос, — уклонился от оценки милиционер. — В данный момент нам хотелось бы установить местонахождение подростка Птицы. Между прочим, в школе его характеризуют с положительной стороны, — заметил он, адресуя последние слова скорее матери, чем Вальке.
— Я не знаю его местонахождения, — твердо проговорил Валька.
Он произнес это со спокойной совестью. Расставаясь с ним, Петька Птица заявил, что теперь у него есть одно подходящее убежище. Речь шла, разумеется, не о подземелье.
— Валя, — убеждающе сказала мать, — у товарища милиционера есть сведения, что этот подросток приходил к тебе и ты с ним общался уже после ограбления музея. Это ужас, ужас! — опять не выдержала она. — Мальчишка, школьник — и грабитель! Нет, нет, я не прощу себе, что оставила тебя вне поля зрения.
Милиционер чуть приподнял руку.
— Особых причин для вашего волнения нет, — сказал он. — Мое посещение нельзя расценивать как намек на плохое поведение вашего сына. Я пришел лишь с целью выяснить, подтвердите ли вы сделанное нам заявление.
— Какое заявление? Кто его сделал? — спросил Валька.
— Этого сообщить я не могу: служебная тайна.
— Ну что же, — растерянно сказал Валька, — человек, которого вы разыскиваете, был у меня. Но где он сейчас, я не знаю, это правда.
— Встречался ли ты с ним после его посещения? — спросил милиционер.
— Встречался.
— Намечаются ли встречи в будущем?
— Намечаются. Мама, не смотри так на меня. Петька Птица никакой не грабитель и не хулиган. И это скоро выяснится.
— Что именно выяснится? — продолжал милиционер.
— Мой товарищ в понедельник придет в школу — вот что я могу вам сказать. Больше я ничего не знаю. Вернее, не скажу.
— Хорошая новость, — оживился милиционер. — Для меня этого вполне достаточно. — Он поднялся из-за стола. — Будем надеяться, что твой товарищ не подведет. Он, конечно, пионер?
— Пионер!
— Пионер не подведет, — уверенно заключил милиционер. — Извините, Софья Павловна, за беспокойство. Что делать — служба...
Он козырнул и на прощание подмигнул Вальке:
— Не унывай, браток.
Совсем хороший, добрый оказался милиционер!
Он ушел, подарив Вальке надежду, что с Петькой Птицей ничего плохого не случится и все устроится, как это и бывает почти всегда в нашей жизни. Страх и тревога уступили место спокойствию и доброте[7]. Мать тоже успокоилась. Вернее, она перестала взмахивать руками и восклицать, но продолжала осыпать сына упреками.
В конце концов она заключила:
— Из дому ни на шаг!
— Домашний арест? — усмехнулся Валька.
— Арест.
Это слово прозвучало непреклонно, без малейшего признака сомнения.
Спорить? Валька понял: бессмысленно.
— Ну что ж, мама...
— Лишаю тебя! — тем же тоном добавила мать.
Это могло означать одно: лишение свободы.
«Петьке это не объяснишь, — грустно подумал Валька. — Он как-то по-другому глядит на жизнь».
На первый взгляд, положение, в котором он очутился, было безвыходным. Но Валька прочитал много книг и уже знал, что безвыходных положений не бывает. В природе не существует[8]. А кроме того, имеется еще одно подходящее изречение: утро вечера мудренее. Это народное изречение, а народ понарошке не придумает[9]. И значит, надо подождать до утра.
Сообщив матери о звонке Дементия Александровича, Валька ушел в свою комнату, сел за стол и задумался.
Отец, на портрет которого Валька изредка поглядывал, молчал. Да и что он мог сказать? На Валькином месте он тоже вряд ли что-нибудь мог придумать.
«Жди, Валя, — вот что он ответил бы. — Утро вечера мудренее. Жди».
«Трудно, папа, — думал Валька. — Труднее, может, никогда и не было».
«Ты жалуешься?»
«Нет, нет! Я, кажется, придумал, чем заняться: буду писать письмо!»
Хорошая мысль пришла ему в голову. Он вынул из ящика тетрадку. Она была исписана почти до конца. Взяв ручку, он поставил число. Правдивое сочинение, задуманное как письмо, превращалось в дневник. Валька написал с красной строки: «Продолжение дневника».
«Так. На чем же я остановился?..»
Через несколько минут Валька забыл о неприятностях сегодняшнего дня. Работа, как говорится, закипела. Слова полились без всяких затруднений, словно их кто-то подсказывал. Валька не глядел в потолок, не морщил лоб, не чесал в затылке, как это часто случалось в классе на уроке. Он не гадал, какой знак нужно поставить — точку, запятую или двоеточие, не боялся ошибок. Глиняный, деревянный, оловянный — эти и другие похожие коварные слова не настораживали его и не вызывали подозрения. Валька их свободно сокращал. Например, он писал: «Деревян. мост был шатким, скрипучим». «Стеклян. веранду заливало солнце». Этот прием, надо признаться, был очень удобным. Зачем писать лишние буквы, если и так все ясно?
В самый разгар работы вошла мать.
— Валечка, ты что пишешь?
Валька закрыл тетрадку.
— Письмо.
— Такое длинное?
— Так получается.
— Кому же ты пишешь? Старым друзьям?
Валька кивнул.
— Ну что ж, забывать старых друзей нельзя. — Мать помолчала. — Только я открою тебе один секрет: вряд ли ты с ними встретишься. Такова жизнь. Я испытала это на себе.
— Мама, но, может быть, у меня все будет по-другому?
— Я была бы счастлива, если бы было так. — Она снова помолчала. — Ты знаешь... Дементий Александрович не звонит. О чем он хотел говорить со мной?