— Влетит вам от Дементия Александровича, — хватаясь за соломинку, сказал Валька.
— Нет, не влетит, — убежденно ответил Герман Тарасович. — Не влетит, мальчик. В жизни, как в карточной игре, вчера одному везло, сегодня везет другому. Так что, тронулись, жеребятки? Жаль, что третьего нет, была бы троечка. Где ваш третий?
— Какой третий... Ничего мы не знаем, — ответил Петька. — Первый раз сюда залезли.
— Первый раз, — весело подтвердил кожаный шофер. — Это ты не соврал.
Он снова дернул за веревку, и пленники, понуро опустив головы, поплелись по коридору. Мощный фонарь Германа Тарасовича далеко освещал узкое и длинное помещение, и до самого конца светлого пространства отчетливо видны были на запыленных камнях цепочки следов. Только теперь к ним возле самой стены прибавилась еще одна цепочка — следы Германа Тарасовича, который, обнаружив мальчиков, долго крался за ними по пятам.
Приближалась площадка.
— Тсс, — вдруг шепнул Вальке Петька Птица, — ход не показывать ни за что!
— Эй, — дернул за веревку кожаный шофер, — ты что сказал, сучий сын?
В этот миг сзади что-то явственно звякнуло и проскрипело.
Герман Тарасович спрятал фонарик за спину.
— Ни звука, щенки!
Шум доносился сверху, со второго этажа, куда так и не удалось проникнуть мальчикам. Он приближался. Слышно стало, как заскрипела металлическая лестница.
— Какого черта ему нужно? — пробормотал Герман Тарасович.
Он выключил фонарь, потом зажег его, выключил и снова зажег, пряча за спину. И тотчас же возле лестницы вспыхнул другой фонарь. Вспыхнул, потух, а через несколько секунд опять вспыхнул и потух.
В тишине раздались негромкие шаги. Из темноты коридора надвигалась большая изломанная тень.
Кожаный шофер молча ждал приближающегося человека. Молчали присевшие на пол Валька с Петькой.
Герман Тарасович наконец вскинул фонарь, и в электрическом пучке света отчетливо возникла невдалеке сутулая фигура директора музея.
Смерть пана историка
Увидев мальчиков, пан историк отпрянул и остановился в замешательстве.
— Что такое? — изумленно проговорил он. — Зачем это?.. Не марайте рук!
— Спокойнее, спокойнее, Андрей Богданович, — остановил его кожаный шофер. — Что вы такое себе вообразили? У вас разыгралась фантазия? Я тут ни при чем. Щенки сами попались. Накрыл их полчаса назад. Они знают тайный лаз.
— Вы ошибаетесь, этого не может быть, — решительно возразил директор музея. — Мальчишки проникли обычным путем. И вообще, — спохватился он, — о чем, собственно, вы говорите? Не место, сударь, да и...
— А-а, полноте, — отмахнулся Герман Тарасович. — Прекратим эту игру в конспирацию. Сейчас она уже ни к чему.
— Но вы же знаете мои выводы. Я убежден, что тайного выхода из подземелья давно не существует.
— Ваши убеждения, милейший Андрей Богданович, ни черта не стоят! Лаз есть, и достаточно широкий, чтобы в него мог протиснуться взрослый мужчина. Одно из двух: вы или хитрите или потеряли голову!
— Позвольте, что за тон? — запротестовал пан историк. — Как вы смеете так разговаривать? Я вас...
— У нас слишком мало времени, — бесцеремонно оборвал его Герман Тарасович. — Все летит к черту!
— Говорите тише, — свистящим шепотом потребовал пан историк. — Отказываюсь понимать... э-э-э... ваше эмоциональное состояние. Вы, полагаю, не в себе. Выгоните мальчишек. Невозможно нормально разговаривать. В общем... э-э-э... шеф вызывает вас к себе.
Герман Тарасович насторожился, секунду или две молча смотрел на директора музея.
— То есть как? Он вернулся?
— Да. И немедленно вызывает вас.
— Странно. Но это меняет дело, — пробормотал Герман Тарасович. — Вы его лично видели?
— Лично, лично, — подчеркнул пан историк. — Он просил меня разыскать вас. Крайне удивлен... что с вами случилось, Герман Тарасович? По-моему, голову потеряли вы. Что за комедия? Я вижу здесь пасынка Дементия Александровича. Он связан! Немедленно развяжите и отпустите мальчиков. Немедленно!
— Не спешите. Я их развяжу, как только они мне покажут лаз.
— Андрей Богданович, я говорил, что ему влетит от полковника, — вмешался в разговор Валька. — Развяжите вы, я требую.
— Да, да, случилось какое-то недоразумение, — заулыбался директор музея. — Мы замнем эту нелепую историю. Я приношу вам свои искренние извинения.
— Бросьте болтать, — снова оборвал его Герман Тарасович. — К черту все ваши свинячьи секреты! Вы знаете, что шеф полковника получил отставку? Я говорю вам, что все летит к чертям!
— Не может быть. Это невероятно! — испуганно выдохнул директор музея.
— Вероятнее самой смерти. У меня точные данные из центра. И теперь вы понимаете, что это значит? Обстановка скатывается к эвакуационному положению.
— Избегайте паники. — Директор музея покосился на мальчиков, которые не пропускали из разговора взрослых ни слова. — Во всяком случае мы должны...
Он не договорил и снова посмотрел на пленников. Окинул мальчиков взглядом и Герман Тарасович.
— Это уже не имеет значения, — сказал он. — Все рушится. Но мальчишки мне нужны, и вот почему. К сожалению, я обнаружил еще один след. Вчера здесь побывал мужчина крепкого телосложения и, по-моему, достаточно опытный человек. Кажется, самые худшие наши предположения оправдываются: инородный икс не обезврежен. Это он побывал здесь. Несомненно, он. Мы ворон ловили, милейший! Нас провели, как детей. Я теперь окончательно убежден, что эта девка с ним была связана, и теперь пусть сам Скорняк расхлебывает кашу. Хорошо, что он прибыл живым и невредимым. Нам с ним надо встретиться. Но на поверхности разговаривать опасно. Немедленно возвращайтесь к нему и передайте: пусть идет сюда.
Директор музея возмущенно развел руками:
— Герман Тарасович, я еще раз указываю вам на недопустимость подобного тона. И что за формулировка: пусть идет сюда. Что означает это, мягко говоря, неудачное выражение? Не напоминает ли оно приказ?
— Нет, не напоминает, — злобно ответил Герман Тарасович. — Вы глупый осел!
— А вы, — затопал ногами директор музея, — вы мерзкий тип, хлоп, который... который... вы, который!..
Он захлебнулся словами.
Кожаный шофер ударил пана историка в подбородок. Тот отлетел к стене и застонал в полутьме коридора.
— Не ушиблись, Андрей Богданович? Сами встанете, ясновельможный пан? Или, может, помочь?
Директор музея в ответ что-то промычал.
— Да, я быдло, хлоп, — насмешливо продолжал Герман Тарасович, не замечая, что моток веревки с его плеча слетел на пол. — Называйте, как вам угодно. Мой отец таскал графские ночные горшки, старый граф бил его палкой за малую провинность. И мне доставалось от вашего двоюродного братца, палку покойничка помню. Так что же? Вы еще воображаете, что ничего не переменилось? Переменилось, ясновельможный! Где ваш братец и что такое теперь вы?
— Прекратите, — прохрипел директор музея. — Что вам пришло в голову?.. Здесь не место... Я требую объяснений. А ваши отношения с графом, которого вы почему-то называете моим братцем — бред какой!.. — меня совершенно не интересуют. — Он поднялся на ноги и стал отряхиваться. — Невероятно... Наглость какая! Да кто вы, собственно говоря, милейший?
— Быдло, хлоп, — с сарказмом повторил Герман Тарасович. — И тем не менее идти к Скорняку придется вам. Это приказ.
— На каком основании вы мне приказываете?
— Объяснять буду после. Отправляйтесь немедленно, не мешкайте ни минуты.
— Послушайте, Герман Тарасович, эту... э-э-э... оригинальную беседу мы можем вести бесконечно. Оставим наконец в стороне наши... э-э-э... внезапные разногласия. Положим, они вызваны серьезностью момента, о чем я не догадывался. Но какой бы серьезной ни сложилась ситуация, сколько бы раз вы мне ни повторяли: «Я приказываю!» — у меня все равно не повернется язык передать ваши... э-э-э... пожелания шефу. Он сердит, он зол, он вне себя. Послушайте, чтобы заставить его повиноваться, мне нужны веские аргументы.
— Перестаньте болтать, Андрей Богданович, аргументы у вас будут. Прежде чем передавать распоряжения, скажите: явился странник. Только два слова: явился странник.
Директор музея недоверчиво помолчал.
— Вы убеждены, что этого будет достаточно? — наконец проговорил он.
— Больше чем достаточно. Шеф немедленно повинуется.
— Такое... при мальчишках... — неуверенно заметил пан историк. — Они могут понять превратно.
— Поздно об этом думать. Боюсь, что превратно, как вы сказали, нас поймут другие. Какого черта, поняли уже! А со школярами пусть шеф занимается, теперь это его дело.
— Однако, — пробормотал директор музея. — Герман Тарасович, где же они? Их нет!
Кожаный шофер резко обернулся. Луч карманного фонарика несколько раз хлестнул по стенам и полу коридора. На полу, где недавно сидели мальчишки, осталась одна веревка.
— Они сбежали? — неуверенно спросил директор музея.
— Да, смылись, черт бы их побрал! Успели улетучиться... — Кожаный шофер продолжал хлестать электрическим лучом по ящикам, которые возвышались на площадке. — Черт с ними, это и к лучшему, а то, может, пришлось бы их придушить. Лишний грех на душу...[12]
— Разумеется, разумеется.
Кожаный шофер выключил верхний яркий свет: фонарик у него был двухлучевой.
— У вас есть оружие?
— Оружие? Зачем оно мне? — брезгливо откликнулся пан историк.
— Держите. Стрелять не разучились?
Директор музея неуверенно повертел в руках тяжелый пистолет.
— Зачем, собственно? Я отвык... э-э-э... да и в кого, собственно, стрелять? В себя? — Он хихикнул.
— Не говорите чепухи! Парабеллум нашпигован до отказа, но ваша пуля, если не будет иного выхода, последняя. Только последняя. А первая... Об этом вы наверняка догадываетесь.
— Вы имеете в виду?..
— Именно это я и имею в виду. Жду вас полчаса. Ровно полчаса, хотя и этот срок может стоить нам жизни. Но у нас другого выхода нет. Я должен поговорить с