— А ты видишь, кто идет? — спросил Валька.
— Кто?
— Фома. Смотри!
— Точно, Фома, — подтвердил Петька, не спуская глаз с поляны, на которой только что показался Владек.
Бывший Петькин помощник приближался медленно, осторожно, словно решал трудную задачу: будут его бить или нет? Он не ожидал, что увидит Петьку. Должно быть, присутствие командира вдруг спутало все его планы и он не знал, как лучше сейчас поступить.
— Что ему надо? — недоумевал Валька. — Как ты думаешь?
— Если бы я знал... Идет, — значит, надо.
Но Фома тут остановился. Он был еще далековато и вполне мог кинуться наутек, если бы почувствовал опасность. Он сейчас, видимо, соображал: существует она, опасность, или же Валька с Петькой настроены миролюбиво?
— Ну подходи, — помог ему Петька. — Чего стоишь? Дело какое есть? Говори.
Фома приблизился немного.
— Дело, — сказал он. — Я к Мельникову. Он знает.
— Ну так чего же медлишь? — Петька отвернулся, делая вид, что Фома его больше не интересует.
Фома подошел поближе.
— Привет, — сказал он. — У тебя отчима арестовали?
Валька не ответил. Он только сжал зубы.
— А опись имущества сделали? — продолжал Фома, убедившись, что бить его не собираются. Но все-таки он волновался и с нетерпением ожидал ответа. Владека пугало, что он может лишиться велосипеда.
— Не бойся, — поняв это, насмешливо сказал Валька. — Тебе дома разрешили велосипед взять?
— Разрешили, — обрадованно сообщил Фома. — Меня отчим послал. Иди, говорит, Скорняка арестовали, будут описывать имущество, опишут и твой велосипед. Беги, он говорит, забирай свое имущество, пока не поздно, это будет твоя компенсация. Ну я и побежал.
— Выносить? — перебил его Валька.
— Выноси. Чтобы все было по-честному. Я, знаешь, это люблю.
— Я в этом уже убедился, — сказал Валька.
— Игра есть игра, а дело есть дело, — продолжал Фома, поглядывая на Петьку, который не вмешивался в разговор, как будто с Фомой его никогда ничего не связывало. — Я испытания сдал, мне теперь волноваться нечего.
— Ты лучше заткнись, — не выдержал Петька. — Может, еще поволнуешься.
— Мне что, — уклончиво отступил Фома. — Я свое получу и уйду.
Валька вынес велосипед. Фома сразу же ухватился за руль. Но и Валька еще не выпускал велосипед из рук.
— Подожди, — сказал он. — У меня к тебе один вопрос.
— Это что? — удивился Петька, перестав играть роль постороннего. — Ты проспорил ему?
— Нет, просто отдал.
— Как отдал? Фоме?
— Да. Так уж пришлось.
— За что?
— Ну... так получилось.
Валька не мог в двух словах объяснить, по какому праву Фома считал велосипед своей собственностью. Знал лишь одно: если Фома требует — велосипед нужно отдать.
Объяснить решил сам Владек.
— Я скажу, — не отрывая рук от руля, вмешался он. — У Мельникова совесть заговорила. В каких он условиях жил? Ты был у него? Отдельная комната, кровать, умывальник. Это же буржуйские условия! А совесть у Мельникова, — он благосклонно взглянул на Вальку, — не буржуйская. Наша, советская, пионерская у него совесть. Вот она и заговорила у него в душе. И он сказал: бери, Владек, мой велосипед. Это тебе компенсация.
— Я не говорил, что компенсация, не ври.
— Не ты сказал, что компенсация, правильно. Это мой отчим сказал. Но разве дело в словах? Смысл один. — Фома потянул велосипед к себе. — Ну, я поехал. У меня еще делов сегодня много.
— Не торопись, — сказал Петька. — Компенсация, говоришь? А не мало тебе компенсации? По носу вдобавок не хочешь?
— Не надо, Петька, велосипед принадлежит ему, я слову не изменю. Он его получит, но сначала пусть ответит на один важный вопрос. Ко мне милиционер приходил, о тебе спрашивал. Откуда милиционер узнал, что Петька у меня был, а, Фома?
Такого вопроса Владек явно не ожидал. Он смутился и даже на миг выпустил из рук руль велосипеда. Но только на миг.
— На то он и милиционер, чтобы знать.
— Кроме меня, Петьки да тебя, об этом никто не знал. Отвечай, Фома!
— Не буду я отвечать на такие странные вопросы.
Фома снова потянул велосипед к себе, но Валька велосипед придержал.
— Уловку придумал, да? Отдавать не хочешь?
— Отдам, отдам, не беспокойся. Это ты донес на Петьку?
— Ну да, кто же это тебе сказал? — совсем смешался Фома. — Нужно мне...
Глаза у Фомы забегали как у затравленного.
— Тогда кто же?
— Не знаю... отчим, может.
— А отчиму кто сказал?
— Кто-кто... Узнал где-нибудь.
Фома оглянулся. Сбежать? Если рвануться с места, может, и не догонят... Но тогда прощай велосипед. Нет уж, лучше пусть изобьют, зато велосипед будет его.
Фома не произнес этих слов. Валька прочитал их у Владека на лице.
— Эх ты! — с презрением сказал он. — Товарища предал! Какая же у тебя совесть? Буржуйская или советская? Полосатенькая она у тебя, Фома, вот что я тебе скажу! А еще сын героя. Отец-то ведь у тебя герой был!
— Ты это брось... буржуйская, — залепетал Фома. — Ты это брось... У меня совесть как совесть. Нечего тут. Жалко велосипед, так и скажи. А на отца не сваливай.
— Это я-то на отца сваливаю? — возмутился Валька.
— Все ясно, — снова вмешался Петька Птица. — Мало оказалось ему компенсации, добавить надо!
— Ну бей, ну бей! — крикнул Фома, еще сильнее вцепившись в руль велосипеда.
— Тебя? Бить?
Петька презрительно сплюнул.
— Какое у нас наказание за предательство? — обращаясь к Вальке, спросил он. — От меня он уже получил. Настала твоя очередь.
— Плевать?..
— И без рассуждений.
— Может, прощение заставить его попросить?
— Ты клятву давал?
Валька кивнул и, зажмурившись от неловкости, плюнул Владеку в лицо.
Фома вытер щеку ладонью.
— Все?
— А что, мало? — взъярился Петька Птица. — Проваливай!
Фома проворно развернул велосипед, разогнал его и, вскочив в седло, закричал:
— Дураки! Ну и плюнули, ну и что? А я все равно вас умнее! Ур-ра-а!
— Мала, мала компенсация, — сквозь зубы выдавил Петька. — Ну ладно, пусть немного покатается!..
А Фома, удаляясь на Валькином велосипеде, упоенно орал:
— Дураки-и! Дурачищи-и! Так вам и надо-о!
— Так вот он какой, Фома неверный, — сокрушенно произнес Валька.
— В семье не без урода, — подытожил Петька Птица.
Правда
Теперь, когда наша история подходит к концу, настало время правдиво рассказать о том, что узнал Валька о предательских делах Скорняка и его сообщников[14].
В книге о партизанском отряде Мельникова, которую написал бывший директор Большелипского краеведческого музея Трембач, было много вымысла и подлой лжи. В этой книжонке Трембач, а точнее, граф Штептицкий, фашистский недобиток, пригретый одной из западных разведок, всячески старался возвеличить Скорняка, бросить тень на командира отряда Мельникова и, самое главное, очернить, нарисовать карьеристом и предателем отважного чекиста Проскурякова.
Кто же такой на самом деле был Скорняк?
Трембач-Штептицкий знал, что в начале двадцатых годов, когда в окрестностях Больших Лип свирепствовала банда атамана Перчика, комсомолец Дементий Скорняк был захвачен бандитами в плен. Бандиты не щадили коммунистов и комсомольцев. Скорняку грозила страшная смерть. Перепугавшись, он проявил малодушие, и бандиты это заметили. Главарь их сказал: «Выбирай, краснопузый, расскажешь нам все, что мы захотим, или мои хлопцы вырежут тебе на спине звезду». Скорняк предпочел первое, рассказал все, что знал, выдал товарищей и за это был отпущен на свободу. Никто не догадался, что он побывал в лапах у бандитов. Сам он, конечно, не признался, не предупредил друзей о смертельной опасности. Бандитский отряд совершил безнаказанный набег на уездный город, погибло много активистов. Так уж получилось, что за предательство Скорняка расплатились другие, ни в чем не повинные люди. А Скорняк остался жить и работать. Прошли годы. Скорняк стал начальником районной милиции. Великая Отечественная война застала его на учебе в Москве. К этому времени он уже не вспоминал о своем предательстве и думал, что оно никогда не откроется. Банда Перчика была давно уничтожена, сам атаман погиб еще в 1925 году. На земле не осталось в живых ни одного человека из тех, которые присутствовали в глухом лесу при допросе перетрусившего комсомольца. Скорняк в этом был убежден.
Когда первой военной зимой в Москве подбирались кадры для диверсионных партизанских групп, остро нужны были люди, хорошо знающие места, временно захваченные гитлеровцами. Среди прочих товарищей выбор пал и на Скорняка, уроженца Большелипской области. Он прошел соответствующую проверку, подготовку и был включен в боевую группу Василия Мельникова, с которым познакомился еще в довоенное время.
Высадка десанта прошла успешно, рейд по оккупированной территории закончился вполне благополучно. Разведывательная группа Скорняка несколько раз отличалась в боях и стычках с врагами. В одной из таких стычек геройски погиб помощник Мельникова, и командир назначил новым своим помощником Скорняка.
Партизанский отряд Мельникова совершил много героических подвигов. Трембач-Штептицкий утаить этого в своей книжонке не мог. Гитлер действительно интересовался деятельностью отряда. Все это было правдой. Но у отряда были и неудачные операции. Автор книжонки, несомненно, знал и об этом. Например, он знал, что в одной из таких операций попал в плен к оккупантам Скорняк. Вторично за свою жизнь этот человек был схвачен врагами, на этот раз на поле боя в бессознательном состоянии. В отряде Мельникова все сочли его погибшим. Но Скорняк недели через две возвратился в отряд живым. Как же это произошло?
Контузия оказалась легкой. На первом же допросе, спасая свою жизнь, Скорняк признался, что когда-то служил петлюровскому атаману Перчику. Не часто в руки гитлеровцев попадали такие партизаны. Допрос Скорняка продолжался несколько дней. На нем стал присутствовать молчаливый человек в штатском. Впоследствии он назвал себя Германом Тарасовичем, приехавшим в Большие Липы из Сибири. А на самом деле это был сын атамана Перчика, агент гестапо. Скорняк и фашистские разведчики договорились без труда.