Хотя, говорил Леонид Алексеевич, оценивал их неоднозначно. Что-то даже не дочитывал, говоря, что это явно не его литература. «И не поспоришь ведь! – разводил руками автор. – Он прав. Для меня это особенно ценно. Как и всё, что говорят мои любимые близкие. Семья в моей жизни, это, наверное, главное…Без нее я бы сдох». Не зря же я двойной Филатов, любил лишний раз напомнить он.
Денис усердно обучался в Московской духовной семинарии, в Сергиевом Посаде. Исполняя послушание – на кухне помогать, времени даром шустрый семинарист не терял, познакомился с девушкой по имени Алла, которая подрабатывала в буфете. И на следующий день закомства сделал предложение: «Я хочу, чтобы вы стали моей матушкой. Согласны? Даю минуту на размышление». Алла оторопела и ответила уклончиво: «Если ваше предложение шутка, то я ее разделяю». В общем, понимай, мил дружок, как знаешь.
Денис понял ответ по-своему: «Значит, согласны. Тогда, матушка, пойдемте по сникерсу купим. Отметим это событие». Хотя в семинарии брак и не одобрили, но через два месяца молодых все же обвенчали.
Только через полгода Денис познакомил Аллу с мамой и Леонидом Алексеевичем. Предупредив ее, что мама их скоропалительный брак не одобряет. Но встретились сдержанно-интеллигентно. Как признавалась Алла, она от страха язык проглотила, за весь вечер ни слова не вымолвила: «Я ее (маму Дениса. – Ю. С.) очень боялась. Даже в замужестве мне пришлось долго и упорно доказывать, как сильно люблю ее сына». В семье Филатовых окончательно признали Аллу своей только тогда, когда она родила им первую внучку.
А всего отец Дионисий (в миру Денис Золотухин) с матушкой подарил родителям пятерых внуков. Детям своим дал имена царственных мучеников – Ольга, Татьяна, Мария, Алексей и Никон.
Как шутил Филатов, Денис такой кролик оказался. Но при этом всерьез уже Леонид Алексеевич пояснял: «Просто у него была идея, что русские православные церкви должны иметь много детей. Почти каждый год рожает. Пойми их: приходят и в очередной раз заявляют: «А у нас еще один будет…» И при этом вроде бы стесняются…»
Филатовская методика детского воспитания молодому отцу явно пошла впрок. Как рассказывает матушка Алла, «отец Дионисий с детьми не миндальничает: непослушание выбивает хлопушкой для чистки ковров. Может в угол поставить, особенно за вранье. Но в последние годы стал мягче, сократил детям ежедневные молитвы. И если ломает ребенку строптивый характер, то не ремнем, как раньше, а послушанием. Это значит, они должны пол подмести, салат нарезать, картошку почистить-пожарить. На ночь он обязательно читает детям книжки. Особенно любит про путешествия великих мореплавателей. Если не засыпают, Денис, как учитель, вызывает их к карте, которая висит в детской, и говорит: «Ну-ка, Оля, покажи, каким маршрутом отправился Магеллан в кругосветное плавание?»
Стало быть, крепко-накрепко запали в память Денису филатовские экзамены по «Войне и миру» и скучнейшей прозе господина Станюковича.
Приняв сан, отец Дионисий получил свой первый приход, который располагался в женском общежитии в селе Московское. Оказался «строптивым» священником, стал читать своим прихожанам проповеди о монархии, о том, что во главе православной церкви должен стоять царь, а коль его нет, то никакая церковная служба не может считаться полноценной. Слухи о крамольных проповедях дошли до Патриархии. Стали выяснять, что да как. Но Денис стоял на своем и ни в какую не желал менять взгляды. Когда лишился прихода, «ушел в раскол» – в Зарубежную русскую православную церковь, «храмом» которой стала самая обычная квартира в Китай-городе. Перед возвращением в лоно РПЦ Денис почти год был на покаянии – работал в Свято-Екатерининском монастыре простым разнорабочим и получал жалкие копейки. Сегодня служит в храме Всех Святых, в земле российской просиявших, на окраине подмосковского поселка Видное.
Нина Сергеевна по праву гордится сыном: «Он… живет в согласии и мире с собой и своей паствой…» Того же мнения придерживался в свое время и Филатов: «Очень умный малый и нонконформист… Но какую-то муку я в нем чувствую. Конечно, без сомнения нет настоящей веры… Как бы то ни было, я ему советов давать не буду и влиять на его выбор – тоже. Слишком долго отговаривал перед тем, как он принял решение стать священником…»
Одно только Филатова удручало: «Пытается меня приучить к тому, чтобы я в церковь ходил постоянно… как Пушкин в зрелые годы… Но я не могу… Я просто человек внецерковный…»
В 1997 году отец Дионисий уговорил-таки родителей и обвенчал их. «Леня даже стоять не мог, – рассказывала Нина, – сидел во время венчания». Да нет, не соглашался с венчаной женой Филатов, это потом, когда Денис разрешил, я сел, а пока он читал, я стоял…
Через шесть лет Денис отпевал умершего отца.
Сигареты и Филатов всегда было как единое целое. В непростые времена курил, как правило, «Яву». По три пачки в день: «На репетициях, в перерывах бегаю покурить за кулисы…» Когда заболел, на вопросы о куреве грозно ответствовал: «Если еще и от этого оказаться!.. Врачи со мной на эту тему даже не заговаривали. Более того, когда после операции я открыл глаза и увидел вокруг улыбающиеся лица, то первым делом попросил: «Дайте закурить!» От меня ожидали услышать что угодно, только не это, и… дали. Я смолил, как собака, в реанимации, в диализном зале». Все засуетились, забегали, умоляли не зажигать спичку – вокруг много кислорода – подушки, маски, баллоны, как бы все отделение не взлетело на небеса… Так все были удовлетворены, что я живой…»
Табачный дым был для Филатова как воздух. Даже медсестры смирились с сигаретой – извечной спутницей едва живого пациента. Ничего не попишешь, хирург разрешил – последняя (как все они тогда думали) радость в жизни, или, как сам он выразился, «одна из последних форм разврата».
Напуская на себя бесшабашный вид, пытался отбиваться: «А что не вредно в нашей жизни? Жить вообще вредно. У меня было такое четверостишие (первую строку я забыл):
(Когда умру, когда мой час пробьет),
Диагноз свой поставят мне врачи:
Он умер от злокачественной жизни,
Какую с наслаждением влачил.
Курить можно, пить нельзя… Конечно, во время операции сделал «перекур» перекуру…»
Когда болезнь подступила совсем уж близко-близко, все равно курил до одури. Чтобы отравы в организме все же скапливалось поменьше, они с Ниной пустились на такой обман: стали курить тоненькие, почти женские, французские сигаретки с золоченым обрезом. По всему дому, там и сям, валялись пустые пачки из-под сигарет. Когда под руками не оказывалось спичек или зажигалки, он просто прикуривал одну сигаретку от другой. Кто-то удивительно точно сказал: некурящий Филатов – это было бы действительно страшно.
Нина как могла пыталась оправдывать мужа: «Он много курит, когда волнуется. Но уже, наверное, не бросит никогда».
Ему вообще ничего нельзя было много. В том числе пить. Не водку. Даже воду. Жена и мама внимательно следили за количеством потребляемой им жидкости.
После операции, удовлетворяя любопытство журналистов относительно признаков выздоровления, Филатов сказал, что ему стало стыдно перед врачами за количество выкуренных сигарет. А потом добавил: «Во-первых, шучу. Но главное не это. Я целый год уже, простите, не писал (ударение на первом слоге). Когда журчит, оно веселее. Это счастье! Даже когда имеет такое жуткое обличье…»
По жизни Филатов терпеть не мог алкоголиков, бабников и голубых.
«Судьбы людей, которые знали недолгую, но очень громкую славу… чудовищны, – размышлял он, – сегодня он любимец страны, завтра – черная дыра… Не будь профессия трагична, с чего бы они спивались?..»
А когда собеседник подначивал:
– Ну, вас-то эта чаша миновала…
Филатов с сожалением качал головой и признавался:
– Ты просто не знаешь, я очень много пил…
И вспоминал свои стихи времен студенческих, греховных, написанные, само собой, в подражание Булату Окуджаве:
А утро будет зябким, как щекотка,
И заорут под ухом петухи,
И будут так нужны стихи и водка.
Стихи и водка. Водка и стихи.
«Бабник»… Дело тут не в количестве женщин. В восприятии Филатова Дон Жуан – это благородное понятие, оно как бы предполагает отвагу и жертву со стороны мужчин. Он всем своим благополучием рискует, готов все положить к ногам любимой женщины – душу, жизнь! А вот много баб – это просто бабник. Бабник и дешевка. Ну, б…дь, проще говоря…
Что же касается нетрадиционного интима, то Леонид Филатов отшучивался словами выдающегося актера Ефима Копеляна, который на вопрос, мог ли он когда-нибудь стать гомосексуалистом, отвечал: нет, для этого я слишком смешлив… А если серьезно, то Филатов откровенно говорил, что никогда не испытывал симпатии к голубым: «Гомосексуализм не может быть нормой – поскольку Бог придумал совсем другую норму – прямо противоположную. А в принципе – пусть каждый делает, что ему нравится… Но я никогда не испытывал симпатии к ним. Мне трудно с ними общаться, разговаривать, возникает чувство неловкости – всякий раз, когда говоришь о каких-то вполне нормальных основах жизни, все время боишься, что они оскорбятся или не поймут… Поэтому в друзьях я таких людей не держу…»
Своим существованием Леонид Филатов напрочь опровергал расхожее мнение о том, что актер по предназначению дожен быть глуповат. Ему были явно «тесны мирские рамки».
Он придерживался раз и навсегда избранных для себя правил работы на сцене или в кино: «Важно быть самим собой… Ты сохраняешь все свои жизненные привычки, свою манеру речи, свой, скажем, прищур и как бы сливаешься для зрителей со своими героями, играя в то же время вещи очень разные. Принято утверждать, что актер накапливает, набирает – в театре, а в кино – только отдает. Но при этом нужно иметь, что отдавать, что сказать. Ремесла недостаточно. Я знал поразительного по мастерству актера, который мог показать все: воду, стул, телефонную книгу, но самому ему сказать было нечего. Это был гениальный инструмент в руках других». Позволительно можно было бы продлить это сравнение: актер – флейта, фортепиано, кларнет, играть на этих музыкальных инструментах тру