ставители интеллигенции приходят к вождям, которых они сами же выбрали, и говорят: «Помните, кто-то подсаживал вас на грузовичок у Белого дома? Это был я. А теперь вы помогите, культура погибает». А начальник ему: «Господи, ну какая культура у вас погибает? Чехов у вас погибает? Гоголь? Вот они стоят на полочке. А ваша культура погибает, вот – вы, черт с вами. У нас другая нарождается». Это – расплата. Не должен художник около власти хлопотать».
Кто виноват, что серость получила право на существование? Проще простого громко выкрикнуть этот вопрос и благоразумно отойти в сторону: пущай, дескать, современники разбираются. А еще лучше оставить это дело будущим историкам. Но Филатов искал ответ на мучивший его вопрос. Он был уверен: «Когда рухнула система запретов, мы обнаружили, что… разучились бежать без барьеров и сейчас, когда они сняты, не торопимся вперед, а смотрим по сторонам – ох, не споткнуться бы… И очень боимся отдавить кому-нибудь ногу…»
Вынужденно отгороженный от внешнего мира, Леонид Алексеевич без устали твердил своим друзьям: «Не жить – это грех!» Терзал себя и всех окружающих вечными вопросами:
У всех проблемы! Всем сегодня плохо!
Такие – государство и эпоха!
Но что же будет, если от тоски
Мы все начнем отбрасывать коньки?
Филатов часто напоминал слова еще одного весьма и весьма неглупого человека: «Делай, что должен, и пусть будет что будет». Имя этого мудреца – Лев Николаевич Толстой. Незыблемое кредо избрал для себя Филатов: не надо ни к кому присоединяться. Здравый человек не может полностью быть ни на чьей стороне. Рано или поздно он всем вынужденно говорит: «Нет, вот тут уж – извините»…
Самое трудное – быть одному, никого не слушать. Иди, куда влечет тебя свободный ум. Просто в какой-то момент надо научиться не обращать внимания на то, что о тебе говорят не уважаемые тобою люди. Учись слушать тех, кто состоялся. Потому что состоявшихся в этом мире людей всегда – да-да-да! – всегда ненавидят, но у них есть опыт противостояния толпе. Так что пустое они не скажут.
Филатов горячился, утверждая: «Актер, любая творческая личность должны находиться в оппозиции! В оппозиции здравому смыслу… в оппозиции тем мощным категориям, которые сминают сердце, делают тебя иным, чем ты есть, был и будешь. Любой риск – но чтобы оставаться собой!.. Сомнения – да! Тревога – да! Неустроенность в роли, в обществе, в жизни… Но предательство – нет! К какой бы стенке ни поставили… И вообще, малодушие безнравственно. Только бы хватило времени…»
Его-то ему как раз катастрофически и не хватило. И он признавался в стихах:
Мы – простаки. Мы в жизнь бежим.
Мы верим в хлеб, в любовь и в книги.
И не подсчитываем миги,
Что составляют нашу жизнь.
И год как день… И день как миг.
Мы жмем сквозь беды и невзгоды,
И экономим чьи-то годы
За счет непрожитых своих.
Не только тяжкая болезнь Филатова стала причиной решительной перемены профессиональной участи. Он простился с актерской карьерой. Без всякого сожаления. Говорил, что уже наигрался. Филатов знал себе цену: «Я – артист обученный. Не более того. Хорошие актеры – Евстигнеев, Леонов, Смоктуновский, Олег Борисов, Марина Неелова, Алиса Фрейндлих. Они – рожденные артисты… Я мог бы еще тысячу дел делать».
Даже находясь на вершине своего успеха, актер Леонид Филатов утверждал: «Я не верю, что актерская натура – особенная. Есть структура характера, и это – главное. Человек, вне зависимости от профессии, существует в данности своего душевного склада и воспитания, в данности тех встреч, которые оказали воздействие когда-то. Профессия вторична. Ее навыки прививаются позднее и принципиально человека не меняют». Ты, как и все, стоишь у стеночки, тебя выбирают, заглядывая в зубы и щупая мускулы. Ты – вечный соискатель.
Он даже с облегчением или, напротив – в сердцах – как-то обронил: «Дверь в кино для меня, к счастью, закрыта…» И горячо уверял, что нисколько не жалеет о том, что актерство осталось позади. Хотя все же признавался: «У меня есть тоска по многофункциональной жизни, по движениям быстрым, контактам, к которым я привык. А профессии не жалко. Не будь этой беды, что со мной приключилась, если б я однажды решил уходить, ушел бы, не раздумывая…»
Ему еще долго продолжали названивать режиссеры, продюсеры, предлагая роли одна другой заманчивей. Звонили люди, наверное, счастливые, ничего иного, кроме себя и своего творчества, в мире не видящие и не ведающие. «Приходится извиняться, отказываться, – говорил Леонид Алексеевич. – Объяснять, что болеешь, вроде как неприлично – все мы болеем, кое-кто даже умирает. Противно долго объяснять, что я того не могу, этого не могу…»
Мы – страна дилетантов, искренне терзался Филатов. Эта проблема касается всех, в том числе, естественно, и родного актерского цеха, особенно драматических актеров. В опере не берешь ноту – все. В цирке не делаешь тройное сальто – отлучен от номера. В балете не докрутил фуэте – все ясно. А в кино и театре можно беспрепятственно и долго дряхлеть. Хотя шанс всегда есть, но не он должен тебя караулить, а ты его. Содержать себя, свою физиономию, свою душу и тело в опрятности и тренинге. В искусстве скучно от узкого исполнительства. Нужна яркая индивидуальность самого актера.
Леонид Филатов был солидарен со своей коллегой по сцене Аллой Демидовой, которая хорошо ответила на вопрос: «Чего бы вы пожелали артисту?» – «Прежде всего – достоинства». Нельзя бегать собачонкой, идти куда пошлют.
А посему в уста своего героя – мифологического Геракла – он вкладывал тоску наболевшую:
Найдись мне труд, достойный уважения,
Я сам бы сунул голову в ярмо!..
А тут взамен высокого сражения —
Раскапывай обычное дерьмо!..
Впрочем, не скрывал, что желание вернуться к прежней – актерской – жизни у него иногда возникало. Он назвал это «романтическими судорогами». Но перманентную тоску по сцене или кино категорически перечеркивал, говорил: «Очевидно, я достиг того возраста, когда понимаешь: есть профессии, которым нельзя посвящать всю жизнь без остатка. Скажем, актерство хорошо до поры до времени. Многое зависит от того, как ты ходишь, говоришь, выглядишь. Словом, весь вопрос в том, насколько ты стар. В какой-то момент – еще до болезни – я почувствовал себя не вполне адекватно на сцене. Тогда и понял, что оказываться в зависимости от актерской профессии нельзя. Надо иметь за душой что-то еще…» В минуты откровений признавался: «Я взрослый человек и не хочу превращаться в лабораторную обезьяну… Меняюсь, старею. Чем больше синяков, тем больше жажда самовыражения…»
Избавление от своей «генной зависимости» Филатов находил «на стороне», активно сотрудничая с телевизионщиками. «Люблю работать на телевидении. Оно не отнимает много времени. Не нужно, как на съемках в кино, уезжать в экспедицию, жить в гостиницах, постоянно переезжать. Это утомляет, мешает…»
Был рад, когда Вениамин Смехов предложил ему сыграть поэта Николая Алексеевича Некрасова в своей телекомпозиции «Первые песни – последние песни». Комплиментов от друзей – и автору, и исполнителю главной роли – с лихвой хватило. Но спектакль быстренько-быстренько сняли с эфира, повторять на всякий случай не стали: в то время как раз другой Некрасов – Виктор Платонович, писатель-диссидент, стал, по мнению властей, непозволительно вольничать. Не стоит вспоминать опальную фамилию всуе, возникали ненужные ассоциации…
Потом все тот же неугомонный Смехов загорелся новой идеей – сделать телеверсию романа Гюстава Флобера «Воспитание чувств». Первоначально роль главного героя Фредерика Моро предназначалась Владимиру Высоцкому. Но телевизионное начальство сурово насупилось: не-а. А потом, после некоторых раздумий, снизошло: ладно уж, пусть будет Высоцкий, но при одном условии – его возлюбленную должна сыграть Марина Влади. Таким поворотом Высоцкий был оскорблен. И послал всех куда подальше – и Флобера, и Смехова, и, естественно, телебоссов. Флобер смолчал, Смехов друга понял. Но телефильм тем не менее нужно было спасать. Так Фредериком Моро стал Филатов. Молодой актер старался изо всех сил, ему сопутствовала удача. Фильм-спектакль получился на славу. Уверен, Высоцкий сыграл бы не хуже, а, может быть, даже лучше. Но это уже был бы совсем другой фильм, и, конечно же, другой Фредерик.
С кажущейся легкостью и непринужденностью Филатов сочинял сценарии телевизионных фильмов – «Часы с кукушкой», «Мартин Иден»… Когда не было возможности самому играть в них, писал простенькие телепьесы, когда на душу ляжет или по заказу. Так появились «Осторожно, ремонт!», «Кошка на радиаторе», «Ярость», «Художник из Шервудского леса». Филатовым же был придуман и воплощен на телеэкране один из первых советских сериалов (правда, такого понятия тогда еще не существовало) – «Наши соседи».
Исполнив роль Швабрина в телеверсии пушкинской «Капитанской дочки», всласть наигравшись в таганском спектакле «Товарищ, верь…», настолько осмелел, что написал для жены большую телевизионную поэтическую композицию «Воспоминания о Пушкине».
Филатовские стихи как основу песен охотно использовали режиссеры и композиторы для своих фильмов и телеспектаклей.
В бесконечных разъездах по стране, в киноэкспедиции, гастрольные поездки Леонид Алексеевич непременно прихватывал с собой «легкую литературу», чаще всего детективчики в мягких обложках – «Искатели», «Подвиги» (покет-буки у нас в стране тогда еще не издавались). Выбор жанра оправдывал просто: «Это как бы не обременяет мои мозги и не унижает меня культурно: я понимаю, что есть такие книжки, которые я тоже могу написать».
Но однажды он случайно попал на неизвестного ему доселе автора – Юлия Файбышенко. Заинтересовался. Потом товарищ рассказал: «Занятный писатель, его уже нет, умер недавно, совсем молодым – в тридцать восемь. Замечательный был парень, сложный в общении, в общем, его больше нет. И какой бы был подарок, если бы…»