— Не скажете, где дискоклуб?
Что за насмешка! В этом мире, где людей — как мягких, твердых и цветных карандашей на складах Спорткультторга, в этом городе, где пятьсоттысячного жителя буквально накануне родила многостаночница химволокна, девушка, волшебное создание, ищет соседа. Хочет увидеть барана Толю Кузнецова. Толяна, прожившего, прокуковавшего прямо над ней пятнадцать лет и знать не знавшего волнения, короткой остановки сердца, когда вдруг за окном мелькнет крылатая фигурка и скроется между домами.
— Послушай, Кузня, ты не в курсе, как ее зовут?
"Еще чего, — только плечами передернул. — Разве, вообще, кого-то может занимать подобная фигня?"
Робот. Музыкальный автомат. Человек без глаз. У него под самым носом произошло чудесное преображение. Нечто, еще совсем недавно запрягавшее в салазки собачку лайку, стало мечтой, нездешним образом с обложки неведомой, еще нераспечатанной пластинки. Фантастика. А Толя, дурень, не заметил.
— Не скажете, где дискоклуб?
— В обмен.
— На что?
— На ваше имя.
Он мог коснуться ее губ, лица… он мог…
— Валера.
Нет, не пришлось тащиться в ремесленное училище. Сюжет о том, как завсегдатаев районной детской комнаты милиции перековало в швей-мотористок краснознаменное ПТУ, больше не нужен передаче "Педсовет".
— Все отменяется, — бычком сигнализировала Кира. Петлей, огненной восьмеркой, как линкор крейсеру, как Оцеола Виннету. Рукой махнула, рубанула вместо приветствия. Отрезала.
— Ты представляешь, у них там эта отличница, которую они нам усиленно подсовывали, вчера другую дуру исколола ножницами так, что в областной полночи шили-зашивали.
В одном конце города кроят, в другом тачают, но это безобразие — конек другой редакции, в общем, отбой.
То есть и к лучшему. В другое место собирайся. Правда, зеленого редакционного УАЗика не будет. Его с утра вне графика и плана увели мужланы из сухостойного отдела сельской жизни, но и не нужен. Ехать-то в центр, практически домой вернуться.
— Ты не поверишь, — прокуренные связки Киры Венедиктовны не знали прекрасной, мелодичной середины тембра. Пищали или хрипели, словно начальницу все время кто-то к порядку приучал. На строгом поводке вел.
— Они сами позвонили. Прямо сказка какая-то. Отличное, говорят, начинание. Мы целиком и полностью за. А главное, ну надо же, как повезло, своевременно, сказали, и актуально.
Попала в точку Кира Лабутина. Не часто с ней подобное случалось, но вот с программой "Студия Диско" угадала. А это значит, быть Валере Додд телезвездой. Непременно стать ведущей новой, бесспорно обреченной на успех передачи Южносибирского ТВ.
Полгода покантовалась, и вот уже такая честь. Не голосом за кадром почирикать, не рукой — черной галкой посидеть на ветке микрофона, а всей красулей Лерой засветиться на голубом экране. Войти в дома и покрутить хвостом.
Какая перспектива! И ради нее, конечно, стоит потрудиться, попахать, посеять.
— Вот, Валера, координаты. Это коллектив Горного. Клуб "33 и 1/3". Лауреаты областного конкурса, между прочим. С программы этих ребят нам и рекомендовано начать. Поезжай, разыщи, побеседуй и обязательно узнай, когда у них ближайший вечер, когда можно приехать, посмотреть, определиться… и заодно, да, заодно выясни, что эти дроби обозначают.
— Дроби… ну, это просто скорость вращения долгоиграющей пластинки, — Толя перед нежданной гостьей суетился, и семенил, и приседал, и даже угостить пытался чаем, но чашки оказались немытыми, в коричневых, исторически ценных, разводах позднего неолита.
— Тридцать три и одна треть оборота в секунду… простите, минуту, конечно же… да, вот, пожалуйста, смотрите, вот здесь на лейбе сбоку черным… на наших, кстати, то же самое…
Только кого благодарить не знал. Себе ли памятник лепить или в граните увековечить профиль лейтенанта Макунько? А может быть, послать приветствие от пионеров астрономам по поводу счастливого расположения звезд на небе? Пусть зафиксируют. Что вот пришло, сложилось у того, кто верил, ждал, боролся и за собой вел.
Просто светился Анатолий Кузнецов. Веснушки прыгали на щечках, глаза сверкали парой леденцов и уши пахли. Даже урода не замечал. Поэта-губошлепа, имевшего наглость войти, буквально просочиться в бункер через щелку, оставленную гостьей из телерадиоэфира.
Леня Зухны, лишенный права на существование, снятый с учета и довольствия, живой и невредимый стоял, костлявое плечо воткнув в дверной косяк. Улыбка шевелилась на его лице. Цинично пользовался тем, что выпереть его в эту прекрасную минуту не позволяет протокол.
Но, впрочем, как это ни странно, негодяй не очень долго злоупотреблял терпением прославленного коллектива. Послушал, постоял и без скандала, тихо, незаметно, смылся.
Исчез.
А Толька еще час трепался. Вокруг девицы из молодежной редакции вился, выкидывал коленца, волну пускал, показывал листы сценариев, крутил отрывки выдающихся программ и заставлял смотреть на голый шар лампы накаливания сквозь хлор-бензол немецких слайдов. В конце концов так вдохновился, что неожиданно пообещал в ближайший четверг, то есть буквально послезавтра, устроить показательное выступление. Продемонстрировать единство звука, света и движенья.
Короче, задание Киры Венедиктовны было блестяще выполнено. Не осрамилась, не подвела Валерия Николаевна Додд. Умница.
Однако сердце не ликовало. Леру укачивало. Ее мутило. Терапевтический эффект тарелки манной каши не соответствовал тяжести недуга. Смягчил симптомы, но не снял. И потому смесь сахара и кофе, налитую в отмытый и оказавшийся прокопьевским фарфор хотелось опрокинуть болтуну Толе на плисовые брючки. А трубочки с шинкованной листвой, которые в честь необычного события все тот же Толя разрешил жечь прямо в помещении, так и тянуло порубить топориком.
Да ничего острого, колюще-режущего, под рукой не было. Только розовые зубки в собственном рту. Неотъемлемая и обязательная часть немного утомленной, но лишь всеведением и пониманием, улыбки. Никак по-другому не применишь, исключительно для пропуска клубочков смеха изнутри наружу.
Уф.
Крепилась девушка, крепилась и сдюжила. Башку не откусила, пожара не устроила.
Все. Дело сделано. Телефонами обменялись, о времени условились. Теперь напиться прозрачной, чистой, водопроводной, смочить виски холодненькой, в простынку завернуться и баю-баю. Но путь домой, единственный, желанный, не ведет ли он сегодня в лапы к бухой свинье, неутомимому автолюбителю, Симе Швец-Цареву? Кто знает? Скажет? Какими закоулками, путями тайными ни добирайся, но рано или поздно придется завернуть в свой двор, нырнуть в дыру подъезда.
— Что? Думала обманешь? Гы-гы-гы!
Где ждет ее животное? Где караулит раззадоренный весенним гоном? Разбуженный весенней тягой к смене телки, чушки?
— У-тю-тю-тююю, лапушка!
Но выход есть. Он есть всегда, покуда можно смастерить из губ бутончик или бантик. Этот сюрприз надо нести, красиво и достойно, идти навстречу долговязому чудиле, смешному и ужасному, с нечесаными патлами и никудышной осанкой вьючного животного. Он ждал, он сох на солнечной зебре коридора. В черной полоске между окон у ледяной трубы парового отопления.
Конечно, она его узнала. С первого взгляда, безошибочно. Он, Зух, человек-легенда, главный герой школы номер три, был вправе ее не помнить. Мог и не замечать в эпоху своего величия дуреху-восьмиклассницу, не обращать внимания, просто не видеть разницы между воротничками белыми и фартучками в кружевах. Смотрел поверх голов за горизонт. А Лерка вниз. С неосвещенной галереи клуба энергетиков. Во все глаза на бешеные танцы старшеклассников. Мать Ленки Чесноковой, билетерша, провела через служебный дочь и двух ее подружек — Валерку и Малюту, и они прятались там высоко, на верхотуре. Всё собирались духом, чтобы нырнуть в запретный водоворот, да только выскочил на сцену товарищ Старопанский, зажегся свет и неотложка загудела.
Разве забудешь этот ритм и тощую фигуру того, кто рявкал в микрофон?
Все тот же контур, те же углы, но шахматы уже иные. Другое качество.
Прошло три года, и Лера, баскетболистка-малолетка, стала звездой, а гордый независимый бунтарь — безвестным кочегаром Центральной бани с номерами. Стоит, томится, кусает губы, не может взора отвести. Большие пальцы рук в ременных шлевках синих брючек, подошва правого ботинка перпендикулярна полу, а между коленок свободно может птичка пролететь:
— Вы, наверное, и как отсюда выйти, не знаете?
В ответ Валера улыбнулась, и радуги гуашь посыпалась с небес на голову и плечи гитариста.
— В обмен на отчество?
— Задаром, — поэт был краток, как в минуту вдохновенья.
— Бокал шампанского или же белой предпочитаете? — от возбужденья и волненья Зух вел себя, словно заправский прапор. Только не щелкал каблуками и не салютовал яблоку солнца, что щедро заливало теплом и светом широкое крыльцо третьего корпуса ЮГИ.
— Сейчас? — Лера, конечно, изумилась.
— Немедленно!
Да, день оказался счастливым. По крайней мере, в этом не сомневался бармен Андрей из неопрятной забегаловки на улице Ноградская. Дворовый бука-корешок, Ленька Зухны, явился отдать утренний должок не через две недели, а через два часа. Заскочил, завел в подсобку и сразу, сходу бухнул:
— Короче, завтра можешь забирать.
Распятье! Легендарное, серебряное. Покупка воровская Леньки Филина. Покровителя убогих и сирых. Как все тогда завидовали Зуху, когда сиделец будущий, синяк туберкулезный, ему вещицу подарил. За что? За то, что просто петь умел про черный пистолет. И про семнадцать лет, которые у всех, включая Филина, на самом деле были где-то впереди.
И вот сегодня расстается. Отдает, не торгуясь, словно сто тысяч раз до этого не ухмылялся, не отворачивался молча, не делал фигу носом. Сдает за пятьдесят рублей, плюс зеленая чушка ростовского полусухого. С ума сошел. Рехнулся парень.
Сгорим дотла, сгорим дотла,
Пусть остается пустота,
Пусть остается темнота,