стой и быстрой, как огурец.
— Сережки, два колечка, цепка… — Маринка тараторила уверенно и руку Малюты держала в своей руке. Шершавой и сухой.
— Длинная? — Ирка не сопротивлялась. Шла. Интерес к жизни в ней не угас. Хотелось быть нарядной и счастливой.
— Ага… досюда, — Маринка показала. Поскребла пальчиком то место, где полагалось быть водоразделу между цельномолочными правой и левой.
— Ты бы поролон, что ли, себе туда набила, — с неожиданной сердечностью посоветовала ей запойная дура. Продрала глазки. Икнула дружески.
— Ой, ну ты скажешь, — Воропаиха и не подумала обидеться. — А правда, мне локоны идут?
Подруга жила рядом с институтом. За березовой рощей. За ворохом зеленых кружев Кировского района. Само бальное платье кто-то унес, упер. А красота, резная и воздушная, осталась.
Еще сережки, два колечка, цепка… На той стороне, в одной из полдесятка пятиэтажек, что обводили штрих-пунктиром кромку зеленых насаждений. Улица Лазо, 11. Зачем туда ходила безголовая Малюта? Могла же без проблем на Красноармейскую, 130. В красивом центре города приятнее прибарахлиться. Повертеться перед зеркалом. Здесь чеки выдают и бархатом обшитые коробочки. Здесь мент со штатной кобурой и в шкафчике — прецизионные весы. А у Маринки Воропаевой золото темное, цацки сомнительного происхождения. Но дешево. Совсем недорого. Как правило, в кредит. В этот же раз и вовсе даром. Сначала поносить, а деньги равными частями позже.
— Да ну, неважно, мне бы только знать, что ты возьмешь. А рассчитаешься потом, ну, хоть когда. На той неделе половину, если сможешь. До конца мая главное, и остальное можно даже в июне.
— Лишь бы тебе понравилось, — повторяла Воропаиха и вдаль глядела. Сквозь хлорофилл и целлюлозу. Туда, где серые хрущевки в ряд. Вагончики без паровозика.
Удобно. Всегда есть куда свалить. Где перекантоваться между двумя обязательными лентами. Маркса и Энгельса пересидеть. Но вот гульнуть, толпою закатить после уроков и оторваться всласть — это никак. Строго по расписанию приходит мать. Закончит смену, повесит на гвоздик респиратор, помоется казенным мылом, и разбегайтесь, насекомые. Мастер режимного завода «Авангард» шутить не будет.
Дочка Марина тоже. Две очень серьезные особи.
— Дяде Косте полтинник. Юбилей. Взяла отгулов до конца недели, поехала в Прокопьевск. Курей щипать да картоху чистить.
Такая версия. С деньгами можно не спешить, бутылочка «Ркацители» в наличии, и мать уехала. Все чисто и красиво. Только у Ирки вечный анекдот. Ей мало просто так попасться. Несчастной надо непременно вляпаться. Споткнуться и упасть. Двумя коленями воткнуться в грязь и даже локоть замарать. Действительно. Какой с кефира опохмел? Запаха нет, а ноги сами по себе. Не держат.
— Ой, — вскрикивает Маринка Воропаева. Хватает подругу за вторую ладошку. И поет, ликует, буквально на себе несет, затаскивает на третий этаж.
— Сейчас отмоем. Отстираем мигом. Погладим. Даже пятнышка не будет.
И никаких революций. Приливов и отливов. Внезапных озарений на почве счастливого, внепланового воздержания. Лужа, последнее препятствие, и та преодолена. Кругом на месте не последует.
"Нет, знаешь что, Маринка? Завтра. Сегодня у меня в четыре встреча, а мне еще домой заехать надо".
Чуда не будет. Ночной сказочник-дождик не благоприятствовал любви. Только лишь — оперативным и следственным действиям. Лейтенанты открыли входную дверь блестящим, новехоньким дубликатом ключа. Вошли как сквознячок. Бесшумно миновали коридор, а в комнату ворвались. Вломились. Ласты завернули. В такую позу поставили Иру Малюту, что в зеркало взглянуть уже никак нельзя. Только почувствовать макушкой. Холодок серебра ощутить, в котором еще пять секунд назад отражалась Ирина Афанасьевна, не только сверкая левым золотом, но и чужим костюмчиком шурша. Новеньким, синим, воропаевским.
— Закрыла! Закрыла! — включилась за спиной хозяйка. Завыла строго по плану, согласно предварительной договоренности. — У мамки в комнате закрыла и обокрасть хотела.
— Ты чё, совсем? — сверчок пытался крылышки расправить в горле Малюты, но стало узким.
— Ой, помогите, помогите, — грудь Воропаихи вздымалась и без поролона. Очень выразительно. Льняные локоны ночной завивки дивно смотрелись на фоне гневного румянца. Конечно. Ведь накануне, буквально вчера, эти энергичные люди в форме по-дружески, наглядно и доступно, объяснили девушке суть. Есть в уголовном кодексе статья. Двести восьмая. Торговля краденым. И предусматривает от пяти и до семи, если деяние попахивает умыслом и промыслом.
— Воровка, мерзкая паскуда, — Маринка возмущалась совершенно натурально.
Пять с плюсом. Получилось. Не зря вчера Андрей Дементьев пыль поднимал. Даже с мамашей побеседовал. Встретил у проходной, до остановки проводил. Любезно. Ход операции «Сирена» изложил. Видную роль внештатного сотрудника Марины В. немного приоткрыл. И без вопросов. Дисциплинированная Зинаида Алексеевна сегодня после смены отправилась к подруге. Поехала, приобщенная к великим тайнам государственного устройства и функционирования. Пошла смотреть котят и фильм, очередную серию киноэпопеи "Вечный зов".
Ковал железо Андрей Михайлович. Пока алело, багровело, гнул. Нужную форму придавал. Точил. И к двадцать одному ноль-ноль уже имел в руках три документа.
Во-первых, собственноручное заявление гражданки Воропаевой Марины Викторовны. Сигнал о грабеже.
Во-вторых, протокол задержанной на месте преступления студентки первого курса Южносибирского мединститута Малюты Ирины Афанасьевны.
И третье, чистосердечное признание.
Документ, написанный твердой рукой трезвого человека. Под диктовку, но это исключительно с целью минимизации орфографических ошибок. Столь важной и необходимой для четкого и связного изложения причин. Мотивов, побудивших Ирину Афанасьевну Малюту оговорить, оклеветать солдата срочной службы Дмитрия Васильевича Швец-Царева.
"… из чувства мести, ревности и с тайным намереньем шантажировать в дальнейшем его и членов семьи указанного молодого человека для получения денежного выкупа".
Трижды в теченье вечера Малюта, обманщица, воровка, пыталась расцарапать менту рожу. Дважды швыряла ему в морду тяжелые предметы. Только ни разу не попала. Зато сомненья отмела. И это куда важнее. Туман сошел. Кровоснабженье мозга восстановилось. Девица теперь точно и определенно знала, что с ней произошло два дня тому назад. Но главное, что надо сделать. Буквально завтра.
Рот
Цель жизни, смысл существования появился и у Лени Зухны. На несколько мгновений пропал, погасла звездочка. И снова вспыхнула на горизонте. Сигнал. Ориентир. Спичка в руке бесконечно далекого друга. Зажглась над широким Красным проспектом. Как индикатор. Плюс-минус ночной стереофонии. Сейчас еще разок мигнет, и музыка польется. Неповторимая. Прекрасная.
И Леня уже не расстанется с ней. Весь уйдет, растворится в ее космическом настое, политуре. Станет астральной четвертушкой, восьмушкой, тридцатьвторой. Неотъемлемой частью всех сразу мелодий с акцентом на слабую долю. И не будет больше черных дней и черных ночей, лишь годы. Световые. Парсеки, бесконечные, словно пять змеек нотного стана, с ящерицей, скрипичным ключом во главе. Не выпьешь и не съешь.
Да, он исчезнет. Пропадет для них для всех. Сейчас. Нырнет, как рука, в карман боковой улицы. Тихонечко вибрируя. Монеткой покатится на звук колес. На запах транссибирских поездов. Дух, демон. Словно волна, проникнет в скворечню общего вагона. В спину толкнет электровоз. Стекло и железо. На запад. На запад. На небо. По землю. Прочь с плоской земли.
Он прорвется. Уйдет по дну карельского озера. По льду Финского залива. Выйдет на ту сторону. Вынырнет. И встретит Джима. И лица осветит огонек. И они закурят.
Иди сюда. К'мон.
А люди вокруг Лени пели. Радовались. У них был свой повод. Земной. Володя Само, художественный руководитель ВИА "Алые паруса", расстался с холостой жизнью. Женился. Как начал десять дней тому назад в столице нашей родины, городе Москве, так и не мог остановиться. Женился в каждом городе гастрольного турне. В иных и по два раза выходило. Случалось. А вот в разгульном и широком Новосибирске неугомонный Вова, похоже, собирался даже одновременно. Над речкой Обь. На беленькой и черненькой.
Как и положено высокому блондину, любителю четушек, флакончиков, походных фляжек малого объема, он вел голубушек. Буквально нес и правую, и левую. Решительно придерживал за шейки. Нежно. Шествовал во главе шумной кавалькады, растянувшейся на полквартала. Ветер заплетал буйные Володины кудри. Ночной зефир веселился со всеми. Песню подхватывал и раздавал отставшим товарищам.
Секреты тела худрука лишь в радиусе трех метров. Бросал под ноги молочную слюну и лимонадные брызги пота. А слова, разумное, доброе, вечное, улетали, колбасили за версту и дальше, дальше, дальше:
— Всевышний, купи мне
Газ двадцать четыре,
Друзья на колесах,
А я пилю пёхом.
— И ножки, — легко подхватывал нить импровизации следующий в цепочке. Такой же ветеран молодежной сцены. Вес штатный, а роста только половина. Гут в кепке. Капитанскую кожу, кнопочку с пуговкой пыталась стянуть дама. Зубами. Еще одна красавица из местной обоймы. Хотела чмокнуть темя. Отметиться на лысой крыше великого артиста. Альпинистка.
— И ножки устали,
и нет больше сил,
Я жду в эту среду
Большой черный "Зил".
Хорошо гуляли. С размахом. Без оглядки. Действительно, все можно. Пожалуйста. После того, как Вовик расписался. Пузо признал. Впервые в жизни. В.Д.Самылин. Вовчик Само. Зашел в один москонцертовский кабинет. Полчасика послушал негромкое виваче. Примерно сорок тактов на пять восьмых. Вышел на улицу Неглинная, поймал мотор и поехал делать предложение. На фиг, на фиг. У девушки, оказывается, много телефонов в книжке. Одна рука на Петровке, а вторая — на Лубянке. Судьба выкатила Володе остальное. И ему надо принимать, с радостью брать подарок.