«Да мал еще, просто боится».
«Ну да, мне еще не хватало по всему подвалу за ним бегать».
– Мяу! – крики становились все более и более истошными, словно котенок подгонял Кирилла.
– Эх ты, мяучело, – сквозь зубы процедил он. – Чучело-мяучело…
Его еще трясло, поэтому луч фонарика метался по полу, трубам, стенам, вызывая к жизни какие-то причудливые тени. Кириллу казалось, что обиженный покойник следует за ним по пятам, поэтому он то и дело оглядывался, обшаривая фонариком пространство за собой.
«Надо было Маринку с собой тащить, – озлобленно думал он. – Пусть бы вдоволь хлебнула всего этого».
– Мяу? – вопросительно мяукнул котенок.
Но с другой стороны, животные же чувствуют зло, не так ли? Всякое там потустороннее, покойников, призраков, да ведь? Если бы тут бродил дохлый бомж, то котенок так беспечно не мяукал, а заткнулся бы, сидя ниже воды, тише травы – или, наоборот, орал бы истошно.
– Чучело, чучело, – пробормотал он старую детскую песенку, отчего-то пришедшую на ум. – Чучело-мяучело…
Стоило Кириллу отвернуться, как густая и тяжелая темнота схлопывалась за его спиной. Она нависала плотной завесой, через которую не пробивался свет, не проникали никакие звуки. В ней исчезали цвета, предметы теряли размер и форму – и казалось, что эта темнота поглощает их. Пожирает, чтобы разрастаться, набирать силу и мощь, чтобы иметь возможность жрать еще, жрать все, что попадает в ее лапы, и всякого, кто заходит в ее владения…
– Чучело-мяучело на трубе сидело, – запел он, отгоняя страх.
Эта темнота шла за ним по пятам, след в след – в какой-то момент Кириллу даже казалось, что ему действительно что-то мешает отрывать ногу от земли – точь-в-точь как наступают на пятки в толпе. Его руки затряслись с новой силой, сердце заколотилось так, что стало даже больно дышать, в висках запульсировала кровь. Ужас догнал его и сжал в своих объятиях.
– Чучело-мяучело песенку запело! – проорал он дурным голосом.
Единственное, что останавливало его от того, чтобы обернуться и опрометью броситься назад, к выходу, домой, к солнцу, к Марине, к людям – так это страх ступить в темноту. Залезть в пасть этому ненасытному чудовищу, что сейчас за его спиной пожирает пространство и время. Одному.
Поиск котенка превращался уже в поиск ключа, который позволил бы Кириллу вернуться назад. Ему казалось, что с котенком в руках – с живым маленьким теплым комочком – он беспрепятственно вернется обратно. Что тьма не посмеет напасть на него, что все те тени, что сейчас толпятся за его спиной – а они толпятся, толпятся, толпятся, иначе от чего у него так знобит спину и встают дыбом волосы на затылке! – рассеются как дым, что никто и ничто не навредит ему в этом подвале…
– Всем кругом от чучела горестно и тошно… – срывающимся голосом прохрипел он.
– Мяу! – был ответ.
Луч света шарил по грязному полу, выхватывая то комья мятой дерюги, то обломки досок, то куски какого-то металлолома – и все это валялось в песке и пыли, покрывавших пол толстым слоем. Кирилл прищурился, пытаясь разглядеть следы кошачьих лапок – так будет легче обнаружить убежище котенка, – но ничего не увидел.
Только глубокие разводы, словно тащили что-то тяжелое.
«Вот оно, логово бомжа, – догадался Кирилл. – Может быть, он-то как раз котенка сюда и притащил. Питомец, все такое… И, видимо, как помер, так котейка орать и начал от голода».
Кирилл вздохнул, представив грязь, в которой ему придется копошиться, если котенок действительно забился в бомжовые тряпки. Как бы не подхватить вшей, блох и прочую паршу…
В этом месте проход между коммуникациями сильно сужался – настолько, что плечи стали упираться в трубы. Кирилл попробовал было протиснуться боком, но уже через десяток шагов оказался зажатым между леденящим спину с одной стороны и припекающим грудь с другой металлом.
Уготовить своему лицу участь бомжовой рожи ему не улыбалось, так что он осторожно сполз вниз, присев на корточки, и посветил фонариком. Луч уперся в сгусток темноты в трех-четырех метрах впереди – видимо, искомое бомжовое лежбище.
– Мяу! – призывно раздалось оттуда.
В принципе, можно проползти на пузе… Бог с ними, с футболкой и штанами, наконец-то его одиссея по этому проклятому подвалу закончится.
– Всем кругом от чучела горестно и тошно… – ласково пробормотал он, подкручивая фонарик, чтобы выставить режим узконаправленного света.
Острый луч ощупал пол, потом трубы, а потом…
От котенка не осталось практически ничего. Свесившаяся тряпочкой пустая шкурка, веревочка хвоста и голова с отвисшей челюстью и вывалившимся сухим язычком – как будто кто-то нацепил малыша на манер дурацкой пальчиковой куклы. Безвольно повисшие лапки подрагивали, когда тельце дергалось то в одну, то в другую сторону.
– Мяу, – раздалось откуда-то над котенком.
Кирилл поднял голову и фонарик повыше…
…и хрипло выдохнул.
Это были не совсем щупальца – скорее это напоминало множественно сегментированные лапки, волосатые и грубые, гнущиеся во все стороны и в любой своей части.
На одной из них торчало что-то сморщенное, скукоженное, с клоками – шерсти? волос? Из него тянулась тонкая ниточка, на которой, как шарик из детской забавы, болтался белесый высохший комок.
Все остальное – темнота, густая, плотная темнота, которую не мог прошибить луч фонарика. И в этой темноте горели три ярких красных, с горизонтальным зрачком глаза.
Он столько раз читал в дешевых ужастиках эту фразу: «Глаза горели ненавистью», – и всякий раз ухмылялся: как это можно определить? Глаза не могут гореть – как не могут светиться, сверкать и делать многое из того, что приходит на ум бездарным авторам. Максимум – бликовать отраженным светом, и то не всегда. Да и выражать какие-либо эмоции глаза не могут. Это всего лишь покрытый слизью шарик с цветным пятном посередине – какие эмоции? За них отвечает мимика лица – брови, рот, носогубные складки, в конце концов…
Марина терпеть не могла эти его рассуждения – жаловалась, что он на корню убивает все обаяние книги. Кирилл же возражал, что он всего лишь ратует за правду и прозу жизни.
И вот теперь он понял, как ошибался.
Ужас продрал его до печенок, скрутил в тугой узел желудок и заставил мочевой пузырь сжаться и расслабиться. В паху намокло и потеплело. В этот момент Кирилл не отвечал за свое тело, да и вряд ли вообще ощущал его – взгляд был прикован к жутким глазам, что глядели на него из темноты. Да и глядели ли? Вряд ли можно было подобрать слово, которое хотя бы приблизительно описало то, что делали эти глаза. Смотрели? Таращились? Пялились? Они вынимали душу, выжигали внутри все теплое и живое, заливая внутрь расплавленный лед – скажи раньше кто-нибудь Кириллу, что ему на ум придут такие сравнения, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но сейчас, превратившись в натянутый нерв, в обнаженный комок животного ужаса, он понимал, что иных слов, могущих описать то, что совершали эти глаза, нет.
Что-то хрустнуло и упало на пол.
Кусок челюсти с желтыми гнилыми зубами. На обломках костей еще дрожало розоватое слизистое желе.
Кирилл даже не смог заорать – из раззявленного рта вырвался только сип. Не смог и сразу убежать – на негнущихся ногах сделал шаг назад, потом еще и еще… И лишь когда сумрак снова стал сгущаться над жутким существом, он заставил себя развернуться и побежать.
За спиной шуршало – словно кто-то тащил что-то тяжелое. Существо не издавало ни звука – но Кирилл понимал, чувствовал, ощущал всем телом, что оно там, позади, гонится за ним. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в висках, в груди булькало, а легкие разрывало от жгучего воздуха – но Кирилл продолжал бежать, понимая, что каждая секунда может стать для него последней.
Луч света остервенело метался перед ним, не сколько помогая, сколько мешая, вызывая к жизни миражи, искажая размеры и расстояние. Казалось, что из-за каждого выхваченного светом угла на него таращится мертвый бомж – высохшее лицо отдельно от окровавленного мяса головы, заскорузлые пальцы вцепились в кирпич, синюшный язык жадно трепещет в предвкушении…
Шуршание не отставало.
Знакомый удар в лоб, от которого Кирилл на этот раз споткнулся и упал на колени – и в стороны полетели обрывки резинки, а луч света с тихим шорохом ускакал на землю.
Кирилл рванулся было в попытке поймать фонарик, но краем глаза уловил движение в темноте. Он отшатнулся в сторону, прижавшись спиной к стене – что-то хлюпнуло, и он провалился назад, упав навзничь, больно ударившись затылком. На лицо посыпалась кирпичная крошка, волосы слиплись от плесени и влаги, футболка набрякла холодным и склизким.
Это была небольшая ниша, образованная выпавшими когда-то – или разворованными – кирпичами и сгнившей известкой. Кирилл поместился там, как в коконе, прижав колени к подбородку и свернувшись в комочек.
Сердце колотилось так, словно хотело выскочить из груди – о, теперь он смог по достоинству оценить и этот штамп! Шумное прерывистое дыхание предательски вырывалось из пересохшего горла – и Кирилл заткнул рот кулаком, чтобы не выдать себя.
Оно выползло медленно, подтягиваясь на десятке щупальцев-лапок, вытягиваясь и снова сжимаясь. Три глаза – каждый вращается отдельно от остальных – обшаривали каждую щель. Кирилл сжался и вдавился в нишу, закрыв глаза ладонью. Ему казалось, что если он еще раз встретится взглядом с этим чудовищем, то его нервы уже не выдержат – он вскочит на ноги с истеричным смехом и сам бросится в объятия этих отвратительных лап.
Шуршание прозвучало где-то совсем рядом и затихло.
Кирилл осторожно глянул между пальцев.
Оно склонилось над фонариком. Огромное, бесформенное, не принадлежащее ни к одному из известных Кириллу видов существ. Лапки-щупальца аккуратно ощупывали фонарик, дохлый котенок постукивал лбом по земле, волосы, свисающие с осколка черепной коробки, подметали пол.
Фонарик перекатывался то на один бок, то на другой, луч света хаотично метался, выхватывая то бездонный провал пасти, то покрытую вязкой слюной жевательную пластину – у существа не было зубов, только два сплошных костяных выступа, из-за которых его пасть словно скалилась кровожадной и жуткой ухмылкой, – то длинные, все в жестких волосках и мембранах, сяжки, подрагивающие и словно пробующие воздух на вкус.