И потому я промолчала. Меньше всего я хотела войны и разрушений.
– Чьи бы права мы не чтили… – Гвинллед вздернул подбородок, выпрямился, чтоб казаться выше, но даже сидя на троне, он едва доставал мне до плеча. – Но у тебя нет здесь прав… дядюшка! Разве не ты бежал в Сандеран, поджав хвост, спасаясь от неминуемой казни?
Страх и ненависть звенели в детском голосе, и Рэндалл тоже заметил их. Грозовая пелена затянула его взгляд, и тень легла на лицо, превращая улыбку в гримасу:
– Что ж, тогда скажу прямо. Один корабль Сандерана способен разрушить Каэдмор до основания, я же привел четыре. И в каждый из портов Альбрии уже входят другие корабли, готовые сровнять их с землей. Вам нечего нам противопоставить – ни на море, ни на суше. Адмирал, – Рэндалл обернулся к Ингимару, – не продемонстрируют ли ваши солдаты мощь ружей?
Светлые глаза сандеранца вспыхнули от предвкушения.
– Это честь для них, – блеснул он зубами в широкой улыбке, и по его жесту один из солдат сорвал с головы шлем из тонкой стали и швырнул в воздух. Яркая вспышка ударила по глазам, от раздавшегося вслед грохота зазвенели стекла, и под ноги нам упала черная и дымящаяся груда металла, в которой я с содроганием угадала очертания шлема.
Лорд Родерик лишь плотнее сжал губы. О, как ясно он представил в тот момент, что с его воинами могут сделать всего несколько человек, вооруженных подобными… ружьями. Все, что мы могли, – залить землю своею кровью и все равно проиграть.
Или сдаться.
Но могучие короли и благородные рыцари в сказках никогда не сдавались, и Гвинллед даже помыслить о таком не хотел. Его подстегивали страх и ненависть, и они же затмевали его разум.
– Тебе не удастся запугать нас. – И в голосе его отдаленным эхом флейт звучали чары холмов и болот. – Ты не получишь Альбрию ни добром, ни силой.
В лицо повеяло прохладой ночных озер и прелым дыханием осеннего леса, теплом нагретого солнцем камня и влажной затхлостью болот. Гнев и ненависть дали Гвинлледу столько сил, сколько никогда не пробуждала в нем жажда любви и признания. Мне и самой с трудом удавалось сохранить ясность мыслей, а солдаты Сандерана растерянно опускали ружья, оглядывались, словно люди, с трудом пробудившиеся от кошмара. Даже по лицу Ингимара скользнуло сомнение, Рэндалл же отшатнулся, схватившись за ворот, и я не усомнилась – на шее, кроме железа, он носит и рябину.
И лишь Элизабет осталась спокойна, лишь скользнула по спутникам недоуменным взглядом, мол, неужто мальчишки испугались?
– Смотрю, ты пожинаешь урожай своих сказок, королева, – через силу усмехнулся Рэндалл побелевшими губами. Он хорошо держался, мой королевич, но в глубине глаз стыл затравленный ужас, и потому не стала я спрашивать, что будет со мной, что будет с Гвинлледом, если мы проиграем.
К врагу еще можно проявить милосердие. К тому, что внушает столь безотчетный ужас, – нет.
– Нам найдется, чем вам ответить и что противопоставить. – На этот раз в голосе Гвинлледа гудели далекие ветра, что носятся над белыми пиками гор. – Убирайтесь с нашей земли!
– Мне казалось, королева, – Рэндалл не сводил взгляда с меня, словно Гвинлледа и вовсе не существовало, – ты свой выбор уже сделала, раз никому не рассказала о нашей встрече.
Обрушившаяся тишина была глубже, чем в могиле. Ледяное безветрие Йольских пустошей, штиль в оке бури, мгновение покоя перед тем, как рухнет мир.
И он рухнул.
Гвинлледа трясло, словно что-то древнее, что с самого рождения спало в глубине его глаз, пробудилось и пытается выбраться на свободу, сбросив тесную и неудобную человечью личину. Я сжала ладонь его, холодную и твердую, словно выточенную изо льда, но он того даже не заметил.
– Убейте их, – едва шевельнул губами, и приказ его болью прокатился по телу, и во рту сделалось солоно.
Низким стоном отозвался лорд Родерик. Старому генералу хватило силы воли, чтоб выдохнуть слабое «нет», но воины его уже не услышали. Обезумевшими зверьми бросились они на сандеранцев, не чувствуя ничего, кроме ненависти своего короля. Может, Рэндалл и покинул бы дворец, бросив на прощание еще пару угроз, может, удалось бы все свести к долгим утомительным переговорам, но…
Воины, зачарованные Гвинлледом, не знали полумер, и сандеранцам пришлось защищаться. Грохот раскатился меж стен, заметался среди старых камней пойманной птицей, и растекся по залу резкий и острый запах – огня, железа и крови. Солдаты стреляли без сомнения, защищая Рэндалла и его свиту, позволяя им уйти – и не смотреть, как горькая завеса дыма встает над окровавленными камнями.
И когда угасли последние отзвуки – выстрелов, криков, шагов, – в зале остались мы трое. И развороченные тела, мало напоминающие людские. И все что мы могли – смотреть друг на друга.
Гвинллед смотрел на меня с болью и обидой, смотрел и видел – предательницу.
Я смотрела на него со страхом и бессилием, смотрела и видела – чудовище.
Он первым отвел глаза, вздохнул судорожно, снова став похожим на ребенка.
Но в голосе его трещали и гудели самайновые костры:
– Заприте ее.
9
Я не знаю, почему он выбрал Часовую башню. Может, хотел, чтоб я видела, как справится он с захватчиками, как гневным прибоем смоет их с нашей земли. Чтобы я видела и гордилась им.
Стоило сандеранцам вернуться на корабль, как небо вскипело черным, забурлило ведьмовским варевом, готовым выплеснуться на землю. Долгожданная гроза собиралась над портом, и с моря к ней ползли отяжелевшие тучи. Сумерки обрушились раньше срока, ветер, словно спущенный с привязи пес, носился по улицам, срывая с деревьев листья, громыхал черепицей, завывал в трубах. Каэдмор обезлюдел в ожидании большой беды: люди прятались по домам, не зажигая огней, вспоминали старые молитвы, пытались задобрить богов, за их гнев принимая буйство небес.
Ливень начался ближе к ночи, тугие струи хлестали землю, градом стучали по крышам и мостовым, и море ярилось в ответ, поднимая волны все выше и выше. Изломанные молнии раскалывали небо, и от грохота грома звенели стекла, но среди какофонии бури я все равно слышала далекие отзвуки выстрелов и видела блеклые короткие вспышки со стороны порта.
Море швыряло огромный корабль сандеранцев, словно щепку, волны захлестывали за высокий борт, относя его все дальше и дальше от берега. Что могли противопоставить смертоносные пушки буре? Чем могли защитить от волн и водоворотов?
Вот что за сила спала в Гвинлледе, и снова и снова я возвращалась мыслями к той ночи над его колыбелью и спрашивала себя: не зря ли остановила руку Рэндалла? Шрам на ладони откликался на раздумья долгой и ноющей болью.
Перед тем как Гвинллед запер меня здесь, я сказала:
– Даже если ты защитишь Каэдмор, разве хватит тебе сил на весь остров? Портов много, они высадятся в другом и прожгут дорогу себе до самой столицы. Разве не жаль тебе горожан и селян? Ты обрекаешь их на смерть.
– Если они любят своего короля, то почтут за честь умереть, а не жить под пятой захватчиков. – Он даже не опустил взгляда, и осознание собственной правоты горело в его глазах жутким костром, таким же темным, как и фанатизм лорда Вильгельма. – Если же нет – то какое мне дело до их жизней?
Взвесив тысячи жизней подданных и свою, он выбрал себя так же, как это сделал Рэндалл, когда выбрал не смириться с изгнанием, а привести войско Сандерана на наши берега. Так выбрал бы любой простой человек, и никто не посмел бы его осудить. Но меня отравили мои же сказки и старые легенды, их древняя красота проросла во мне, заставив мерить все мерой давно уже устаревшей.
Выбирая между жизнью короля и тысячами жизней подданных, я выбирала их. И хочется верить, что Мортимер, последний истинный король Альбрии, выбрал бы так же.
Я не удивилась, когда скрипнула внизу дверь башни и белые отсветы фонаря замелькали по стенам. Как когда-то я пришла за Рэндаллом, кто-то должен был прийти и за мной.
Но меньше всего я ждала, что это будет Кейтлин, старая Кейтлин, неотлучно оберегающая Гвинлледа с его самого первого дня.
– Я скорее ждала, что ты принесешь мне яд, а не дорожный плащ. – Шутка вышла дурная, но Кейтлин все равно улыбнулась.
– Я знаю, что у тебя на сердце, королева, и не могу тебя винить. Может, только ты и способна еще спасти маленького короля.
– Спасти? – коротко рассмеялась я, и горький смех быстро замолк, оборвавшись кашлем. – Сейчас я ему желаю лишь смерти!
– Иногда только так можно уберечь от ошибок столь злых, что и жизнь дальнейшая, и неблагое посмертие окажутся мукой.
Я всмотрелась в нее, в тени, текущие по лицу, словно вот-вот облик старой няньки сгладится и растает, открывая под собой нечто иное, но, когда уже глаза мои различили дрожащее марево и тонкие черты дивных соседей, я трусливо отвела взгляд. Мало ли что померещится в полумраке.
– Ты должна знать, королева, никого он к себе не подпустит. – Она повела меня вниз, и голос ее столь же верно указывал мне путь, как и свет фонаря, но и следовать ему было столь же страшно, как и лететь в огонь. Но разве иное мне оставалось? – Никого, кроме тебя. Твоя любовь всегда была ему желанней прочих, а потому и предательство твое ударило сокрушительней. Но если ты принесешь к его ногам дары и мольбы о прощении, он с радостью примет их, своим же предчувствиям не веря.
У застекленного перехода во дворец она оглянулась, и глаза ее, черные, как беззвездная ночь, более любых слов сказали мне, кто она есть, кто все эти годы ходил по дворцу рядом со мной.
– Но даже у тебя будет только одна попытка, королева. – Слова ее текли туманом и вплетались в мои мысли, и не могла я уже понять, вправду ли говорит со мной Кейтлин или мои раздумья звучат ее голосом. – Будь милосердна и подари ему смерть от твоей руки прежде, чем он погубит всех нас.
– Как же я смогу это сделать? Он не потерпит оружия в моих руках, особенно сейчас.
Грустная улыбка скользнула по ее губам, вновь возвращая облик старой усталой женщины, слишком мудрой, чтобы быть доброй.