– О, ты знаешь это и сама, не так ли? Поднеси ему в дар то, что он жаждет более всего на свете, то, в чем прежде ты отказывала ему. А уж как обратить дар в оружие – то подскажу не я. Но где искать совета – тоже тебе ведомо.
Она набросила теплый плащ мне на плечи и осталась в дверях, но долго еще я ощущала ее присутствие за своим плечом.
Я действительно знала, у чего можно испросить совета, и цена меня уже не пугала. Лишь бы хватило времени – до матушкиного сада путь не близкий. А потому мне нужен конь, быстрый и бесстрашный, чтобы нестись сквозь бурю, и выносливый, чтобы не пасть посреди вересковых пустошей.
Но у конюшен меня уже ждали.
Он шагнул навстречу, и молния отразилась в мече, бессильно опущенном к земле.
– Прости меня, королева. – Хриплый голос генерала вплелся в шорох и звон ливня. – Я не могу ему противиться. Но и смотреть, как моих людей гонит он на гибель, не могу!
В темноте не различить было лица лорда Родерика, но я читала его легко, как книгу при чистом утреннем свете: чары подтачивали и ломали его волю, но не могли сломить верность генерала своим воинам, верность, на которой возрос он, на которой стоял он.
– Он велел не выпускать тебя, не позволять тебе покинуть дворец. – В левой его руке коротко блеснул кинжал. – Его воля сильнее, и это… ужасно. Ужасно не принадлежать себе.
Молния сверкнула над его головой, осветив лорда Родерика – усталого, сгорбленного… протягивающего мне кинжал рукоятью вперед.
– Ты единственная, кто сохранил разум, недобрая королева. Только ты можешь хоть что-то изменить. Ты должна уйти.
Рыдания комом подступили к горлу, не давая вздохнуть. Я понимала, о чем говорит он, о чем просит, но разве могла я сделать это? Разве могла я убить – собственными руками? Когда я приняла кинжал из его рук, пальцы дрожали.
– Простите меня, генерал, – беззвучно шевельнула я губами.
Он был верным слугой престола и хорошим человеком, он заслуживал быстрой и легкой смерти, верного удара, но руки мои были слабы и никогда прежде не держали оружия. Я била по наитию, в грудь, но руки дрожали, и лезвие едва распороло камзол. Тяжелая ладонь генерала легла поверх моей, надавила, направляя лезвие, и темная пена выступила на его губах, и кровь обагрила мне руки, и меч со звоном упал на плиты двора.
Я осталась с ним, пока не погасли глаза, пока тело его не сделалось пустым и чужим. Разве такой смерти ты заслуживал, лорд Родерик? Разве справедлива такая расплата за твою верность?
Ливень омыл лезвие кинжала, и вновь оно блестело ярко и чисто. Я забрала его с собой.
Как память.
Как наказание.
Чем дальше от Каэдмора, тем тише становилась гроза и светлее небо, но ливень бушевал и здесь, размывая дорожки сада. Конь подо мной едва переставлял ноги – этот был уже третьим, менять их приходилось на каждой почтовой станции. Ветер гнул старые яблони, и плоды, не успевшие налиться спелым багрянцем, срывались на землю. Словно во сне я подобрала одно такое, оттерла от грязи и надкусила.
Не знаю, чего я ждала: медовой сладости, чар, что затуманят разум и милосердно скроют за пеленой последние дни, или металлического привкуса крови, от которого скрутит желудок? Но яблоко, мелкое, недозрелое, оказалось мягким и водянистым, почти безвкусным, – легкий сладковатый привкус скорее померещился мне, чем был на самом деле.
– Мы помним заветы вашей матушки, – еще в прошлый приезд сказала мне Агата. – Тайком от молодой госпожи носим яблоки к темному камню, пусть и отступил от него далеко лес. Каждый год носим, кто сколько уворовать сможет, да только не забирает их никто. Так и гниют до следующего года.
Я еще долго вертела огрызок в руках и гадала: Маргарет ли забрали в расплату за нарушенный договор? Или придет она позже, куда страшнее?
Зеркало в комнате Маргарет все так же ничего не отражало, только легкая рябь пробегала по нему или расходились круги, как от брошенного в глубину камня. От его поверхности веяло холодом, свежим холодом подземных озер, что никогда не отражали ничего, кроме тьмы.
Если предложить ему достойную плату, то оно ответит.
В сказках, которые я знала, ответы его никогда не оборачивались добром.
Надрезав ладонь, я прижала ее к темной глади, и рябь разбежалась во все стороны, и холод втек в мою кровь через этот надрез. Озноб пробежал по телу, сменяясь онемением, словно вместе с кровью зеркало вытягивало из меня жизнь. Запоздалый страх ужалил разум: да и хватит ли во мне крови, чтоб напоить его досыта? Не останусь ли я на полу высохшей оболочкой, подобной сброшенной шкурке паука?
Когда забвение дохнуло мне в затылок и темной каемкой тронуло взгляд, зеркало пошло мелкой рябью и отразило меня – испуганные глаза, бледное лицо, волосы, словно инеем, тронутые сединою. Отражение отняло ладонь от разделяющей нас глади и сыто улыбнулось:
– Спрашивай.
Голос ее раздался в моей голове, бесплотный и равнодушный, и тело отдаленной болью отозвалось на него, словно сотни крохотных иголок впились в онемевшие руки. Холод коснулся губ, и большого труда стоило разлепить их. Нужно поторопиться – сил мне надолго не хватит, хоть бы за один вопрос расплатиться. Еще бы найти его, верный, среди спутанных мыслей, на которые лег иней забвения.
О чем же я хотела спросить? Как вспомнить, глядя в глаза отражения, что разгораются ярче и ярче, пока из меня утекает жизнь?
Что гнетет мое сердце?
– Где моя Маргарет?
Только выдохнув предательские слова, я прокляла себя: разве за этим я мчалась сюда сквозь бурю и ливень? Как смела я обмануть чужие надежды, обменять шанс остановить испепеляющую войну на весточку о сестре? Как смела я столь безрассудно израсходовать бесценный дар лорда Родерика – его жизнь?!
Тошнота всколыхнула нутро, сжала горло, и запоздалое горе накрыло меня с головой. Собственными руками я убила вернейшего своего союзника – и напрасно!
Колени подломились, и я опустилась на пол, не чувствуя тела, лишь ладонь осталась прижата к ледяной глади. Отражение с улыбкой проследило за мной взглядом, жутким и равнодушным. Губы ее не шевельнулись, но голос снова болью прокатился по телу:
– Смотри же на нее.
Она исчезла, и тут же ладонь безвольно соскользнула с зеркала, словно исчезла сила, что ее держала. Слабо пульсировал порез, и жар расходился от него во все стороны, изгоняя смертный, потусторонний холод. Ледяная гладь дрогнула в очередной раз и прояснилась, отражая туманную лощину, полную смутных, зловещих теней и зеленых огоньков. Ни дуновения ветерка, ни отзвука далекой грозы – сонный покой, лишь вдалеке мерцает что-то, приближаясь. Серебряный отсвет луны, медленный танец светлячков, фонарь в родной руке…
Маргарет шла сквозь лощину, окутанная ровным и нежным мерцанием, как вуалью. Она не казалась ни измученной, ни усталой – мечтательная улыбка цвела на ее лице, освещая его подобно лунному лучу, лиловые и желтые полевые цветы венчали распущенные волосы.
– Маргарет, – прошептала я, не смея поверить глазам.
Сестра моя всегда была прекрасна той хрупкой, дивной красотой, что в самых древних легендах отмечает добрых соседей. Но я помнила тепло ее объятий, и запах ягод от волос и перепачканных соком пальцев, и легкую фальшь в тихих напевах. Я помнила ее живой, настоящей и человечной.
Та же, что шла сквозь далекий лес, сквозь чужой лес, была кем угодно, но не человеком.
Была ли она моей сестрой?..
Она замерла, словно услышав мой шепот, и улыбка ее погасла, остро блеснули глаза, с которых спала пелена грез. Я скорее угадала, чем услышала:
– Джанет?
Она побежала ко мне, легко перепрыгивая через вздыбленные корни, и темное зеркало расступилось, пропуская ее, и стоило сестре опуститься рядом со мной, как видение туманной лощины исчезло, сменившись прежней непроглядной тьмой.
– Джанет, что же с тобой случилось?
Она обняла меня, и была теплой, как раньше, как в темные осенние ночи, когда рядом со мной она искала спасения от страхов. Только кожа ее мягко светилась в полумраке, а цветы в венке пахли густо и сладко. Маргарет коснулась моих волос, и посеревшие пряди сталью блеснули в ее ладони.
– Я думала, что вовсе тебя не увижу…
Она утерла слезы с моего лица, легко поднялась и подала мне руку.
– Я знаю, письма – слабое утешение. – От грустной ее улыбки печаль коснулась сердца. – Но не было у меня другой возможности сказать, что все у меня хорошо. Не вини Элизабет, пусть и тошно с нею было под одной крышей, но ушла я по собственному желанию.
С тоской и болью я вглядывалась в ее лицо, свежее и юное, словно время обошло ее стороной, пожалев ее красоту, оставив ей вечную весну, упоительно сладкий миг пышного цветения. В словах ее угадывалась полуправда, полная недоговорок, словно Маргарет мастерски овладела искусством обмана добрых соседей. Но я не стала ее упрекать.
Как же она далека от меня, словно сотни миль меж нами, колдовские туманы и темные реки. И не удержать ее, как не удержать лунный луч – только протянуть раскрытую ладонь, позволить ему танцевать на коже, пока не угаснет, чтоб вспыхнуть в ином месте.
– Но ты ведь не из-за меня приехала. – Маргарет смотрела с небывалой проницательностью, которую раньше я за ней не замечала. – И не ради меня заплатила темному зеркалу. Ох, Джанет, что же ты с собой сделала…
Мне была ведома роскошь прямой лжи, обманчивая и манящая. О, сколь легко тогда было уверить сестру, что лишь ради нее одной пошла я на жертвы! Лишь бы сохранить ее, лишь бы не оттолкнуть, не превратить мили меж нами – в бездонную пропасть, над которой никогда не перекинется мост. Но все еще бушевала над Альбрией буря. Но все еще кровь Родерика пятнала мои пальцы.
И я сказала:
– Я должна убить моего короля.
Со сдавленным вздохом она отшатнулась:
– Ребенка?
– Чудовище. – Слово ее не убедило, ведь давно не могло убедить меня саму. Окровавленный нож вновь прижался к ладони: пусть цена мне будет непосильна, я должна исполнить задуманное. – Но ты… твоя участь тревожила меня куда больше бед, обрушившихся на Альбрию. Теперь я должна спросить зеркало снова.