Не вернется, хотела сказать я, но сдержала эти слова, чтоб не ранить Элизабет сильнее. Она и так изранила сама себя.
Да, я жалела ее. Что поделать, ведь я не могу не жалеть чудовищ.
Сандеранец приехал к концу недели, и были у него круглые бока, добрые усталые глаза и вислые усы, придающие ему унылый вид. Несколько помощников носили вслед за ним странные приспособления из множества трубок, и прислуга косилась на них с недовольством и опаской: их народ уже прогневил добрых соседей у слияния рек, вдруг и здесь беду навлекут?
Но пока в поместье оставалась Элизабет, мешать Сильварсону никто не смел, даже ворчали – шепотом, с оглядкой, зная, что молодая госпожа скора на расправу и не ведает жалости.
Лишь меня влекло любопытство, и я следовала за ним на расстоянии, наблюдая, как он собирает почву и воду, а потом долго глядит на них сквозь увеличительные стекла или пропускает сквозь трубки своих приборов, хмуря кустистые брови. Было в этом нечто завораживающее, и не в первый раз во мне вспыхнул восторг к изобретениям сандеранцев. О, если б они делились с нами знаниями как с равными, каких высот мы могли бы достичь!
И никогда больше не оглядываться на гнев добрых соседей.
Пусть меня не страшило, что оскорбит сандеранец добрых соседей и тем навек отвадит их от нашей земли, я все же опасалась, что и Маргарет перестанет слать мне весточки.
…Когда же была последняя? Кажется, еще прошлым летом, прежде чем сандеранцы закончили свои заводы и колодцы…
– Что я могу сказать, – позже вздыхал Сильварсон, отогревая грубые ладони о тонкостенный кубок с подогретым вином. – Большинство деревьев уже не спасти. Должен сказать, я удивлен – следов загрязнения я не обнаружил, но почва… Как бы вам объяснить…
Элизабет прервала его властным взмахом руки:
– Меня мало интересуют объяснения произошедшего. Только – какие деревья уцелели, можно ли исцелить землю, чтобы посадить новые, и что нужно делать, чтобы такого больше не повторилось.
Сильварсон протяжно вздохнул:
– Я не могу утверждать без полноценных исследований и тем более не могу что-то рекомендовать, не разобравшись в произошедшем. Все выглядит так, словно всего за год почва в саду истощилась, став вовсе непригодна для земледелия. Я не уверен, что можно говорить о полноценном исцелении…
Элизабет начала терять терпение, но пока молчала, только сильнее обозначились скулы на худом лице и жарко раздувались ноздри. Сандеранец заметил это – все же не в первый раз с моей сестрой общался – и снова протяжно вздохнул:
– Яблони с северной части сада пострадали меньше и при должном уходе есть шансы, что на следующий год они будут цвести как обычно. Но на вашем месте я бы не рассчитывал на урожай. Даже если он будет, неясно пока, как истощение почвы отразится на вкусе плодов. Я бы рекомендовал вырубить сад и щедро удобрить землю, дав ей несколько лет отдохнуть, а на основе уцелевших деревьев вывести новый сорт и посадить южнее. Боюсь, это единственное, что может помочь.
Элизабет отрывисто кивнула, и на миг мне почудилась почти физическая боль в ее глазах. Погибало ее детище, ее сад, ее эпоха, но она пыталась бороться, даже понимая, что все равно проиграет.
Мне было легче: сад, который я помнила и вопреки страхам своим любила, погиб много лет назад – когда Элизабет нарушила договор.
– Вы дадите какое-нибудь средство? – дрогнувшим голосом прервала его Элизабет. – Как в прошлый раз?
Сильварсон только руками развел:
– Только после полноценных исследований, если получится его составить. Не переживайте, милая леди, я приложу все силы, чтоб спасти ваш чудесный сад. Возможно, мне удастся изготовить препарат, который сможет достаточно удобрить почву, чтоб яблони не пришлось вырубать. Будет жаль утратить такое чудо селекции.
Вечером мне казалось, что я слышу захлебывающийся плач из спальни Элизабет. Но, конечно же, это было не так, ведь и в детстве она не плакала.
Все старания оказались напрасны. К концу месяца Сильварсон прислал серый порошок с указанием разводить водой и ежедневно поливать сад, и мы тщательно выполняли его указания. Но минул год, и на следующую Остару черными и голыми остались все яблони, и земля у их корней посерела и растрескалась. Уцелели лишь старые яблони у дома, словно и вовсе не заметившие беды. Мертвые деревья мы выкорчевали и сожгли, и темный дым долго плыл над нашим садом.
Чернее дыма текли слухи: люди уже не осмеливались обсуждать вести во весь голос, только перешептывались, но и шепот их разносился далеко. Говорили, король увеличил подати, чтоб прокормить армию Сандерана, что так и стоит в столице. Говорили, тех, кому нечего в казну отдать, насильно сгоняют работать к сандеранцам, в их шахты и заводы, на карьеры и колодцы. Люди там не живут долго, ведь сандеранцы не жалеют рабочих, загоняют их до кровавого пота, лишь бы быстрее и больше прибыли получить. Тем же, кого они забирают в личное услужение, приходится еще хуже, ибо обращаются с ними едва ли не как со скотом.
Говорили, уже слишком многим такое не по нраву. Роптали благородные семьи: и богатые Гилбрейты, и сильные Локхарты, и уважаемые Боусвеллы. Кому как не им знать: их благополучие связано с благополучием земли, с сытостью селян. И король, который о чужом народе печется больше, чем о своем, им не по нраву.
Мои поздравления, Рэндалл! И пяти лет не потребовалось, чтоб превратиться из спасителя Альбрии в главную ее беду!
Понимал ли ты, что лишь ружья Сандерана отделяют тебя от смуты? Понимал ли, что скоро вскипит варево ненависти и, когда оно выплеснется кровью и насилием, никакая сила его не остановит?
О да, он понимал.
3
Первые искры недовольства вспыхнули в Вестллиде – здесь еще помнили и мятежного лорда, и его пылкие речи. Но помнили и то, чем закончился тот мятеж: виселицей и двойными податями для всех его земель. И потому если ворчали, то ворчали тихо. Грайне, хоть болезнь и подточила ее, оставила глубокие тени под глазами и истончила руки, все равно выбиралась на ярмарки, жадно ловя слухи.
– В работе нынче толку от меня мало. – Как и прежде, держалась она легко, но я видела, сколько сил приходится ей тратить. – Так хоть весточки из мира принесу!
После гибели сада поместье уже не приносило дохода. Элизабет злилась, металась и пыталась найти выход. Пока же рассчитала большинство слуг и рабочих, и со мной остались только старики, что служили еще матушке, и Грайне, не пожелавшая меня покидать. Хотя кто бы ее, хворую, взял?
В тот раз я не решилась отпускать ее одну, и на ярмарку мы отправились вместе. Не только забота о ней выгнала меня из четырех стен, где в тишине и покое пряталась я от мира: после гибели сада, среди серой, изувеченной земли, не по себе мне было и в поместье. Я переоделась в простую одежду служанки и скрыла лицо капюшоном, хоть и смеялась глубоко внутри: разве узнает меня кто? Разве кто обо мне вспомнит?
Скудной выдалась та ярмарка, скудной и невеселой. После уплаты податей людям едва хватало денег на самое необходимое, и с продавцами торговались они долго, до крика и хрипа, а после шептались, склонившись голова к голове. Люди толкались и бранились, и видно было, что ярмарка им не в радость. Я медленно бродила по рядам, без особого интереса осматривая торговцев, и пыталась вспомнить, а как было раньше, в моем детстве? Тогда непоседливую девчонку больше интересовал маленький фонтан, из чаши которого пили птицы, разноцветные стекла в окнах таверны и городские мальчишки, что с деревянными мечами резвились в стороне от торговой площади. Помню, мать долго не могла признать меня в чумазом, всклоченном чудовище, в которое я превратилась после долгой игры.
Сейчас же ни смеха не звенело над торговыми рядами, ни детских голосов. Ни зазывал, ни лоточников, только на помосте у ратуши, с которого когда-то я вершила суд, скучал герольд. Он оживился уже после полудня, когда торговля пошла на спад.
– Милостью короля Его величества Рэндалла Третьего лорд-управитель Вестллида Эгиль Олафсон!
С крыльца ратуши спустился сухощавый сандеранец, высокий, военной выправки, и хоть и не носил он синего мундира, видно было, что титул получил за службу, долгую и безупречную. Шестеро солдат с ружьями следовали за ним. Окинув торговую площадь спокойным взглядом, он сказал, и голос его, зычный и глубокий, раскатился по всем рядам:
– По указу Его Королевского величества с осеннего сезона в северных провинциях взимается ярмарочная подать в размере десятины от проданного.
Поднялся такой гул и ропот, что сначала почудилось мне, что бурлящая волна захлестнула площадь, а следом катятся еще и еще. Уже в полный голос возмущались селяне, скрипели зубами купцы – даже на ту немногую прибыль, что смогли они получить, король тянулся наложить свою лапу.
– Кровопийцы заморские! – крикнул кто-то звонко и зло.
С другого конца площади поддержали:
– Да чтоб вас всех обратно в море скинули!
– Попили нашей крови – попейте соленой водички!
– Дождетесь, вернется королевич Гвинллед, он вас прогонит!
Я вздрогнула, растерянно заозиралась, ища того, кто выкрикнул эти слова, но толпа колыхалась вокруг, что-то кричали и те, кто стоял рядом, и не различить было, кому же принадлежат слова.
«Он же мертв!» – хотелось мне крикнуть в ответ. «Вы же и его проклинали тоже!» – рвалось с губ. Как же быстро из ведьминого отродья Гвинллед превратился в надежду и избавление народа! Грайне, заметив, как меня трясет от волнения, мягко обхватила меня за плечи и повлекла в сторону, но селяне, увлеченно выкрикивающие оскорбления сандеранцу, не замечали нас и расступались неохотно.
– Верно, скоро вернется королевич! Лучше убирайтесь сейчас!
– И короля забирайте, нам ваша кукла не нужна!
Толпа, распаленная гневными криками, прибоем хлынула к ратуше, побледневший герольд поспешно спрыгнул с помоста и бросился к крыльцу, и только вскинутые ружья остудили пыл бунтовщиков. Народ попятился с ворчанием, как недовольный зверь, лорд-управитель же, оставшийся все таким же спокойным, обвел взглядом толпу и продолжил, не меняя интонации, словно и не его только что проклинали: