— Разумеется. Ты все запомнил верно. Но ты не знаешь, что было дальше.
Марк побледнел.
— Дальше?
— Вы с Лили ушли из дома. Отправились в кафе «Манон» праздновать день рождения Лили. И вернулись после полуночи…
Марк накрыл рукой надорванный голубой конверт и принялся нервно водить им по столу. Николь снова откашлялась, прочищая горло. Это мало ей помогло. Она хрипло продолжила:
— Я осталась одна с Кредюлем. Он сидел на диване с рюмкой кальвадоса. Я мыла на кухне посуду. И плакала. Слезы капали в раковину.
— Ты… Ты плакала?
— Марк. Я же не дурочка. Кредюль работал на Карвилей. Я догадывалась, что в один прекрасный день Матильда потребует, чтобы он организовал тест ДНК. Она была в своем праве. Я бы на ее месте сделала то же самое… Но не таким же способом! Эта хитрость, шитая белыми нитками! Устроил ловушку, ничего себе! И из чего? Из подарка! А ведь Кредюль был единственным, кого мы приглашали на дни рождения Лили…
Марк чувствовал, как его охватывает смущение. Бабушка никогда раньше не разговаривала с ним так доверительно.
— Когда ты догадалась?
— Как только увидела, что Эмили порезалась до крови. И что Кредюль собирает осколки. Грубая работа. Лучше бы принес шприц и жгут. И сказал бы честно, что ему нужно. Я не так уж много от него требовала. Мы с ним с самого начала договорились: я позволяю ему приходить, а он за это делится со мной всем, что сумеет узнать.
— Но в этом-то он тебя не обманул? Он ведь принес тебе копию отчета из лаборатории…
Глаза Николь заполнились слезами.
— Все не так, Марк. Не совсем так. Да, он принес мне отчет, но… В общем, я стояла над раковиной и плакала. А потом вдруг решилась. Я как раз споласкивала нож. И вот сжала зубы и полоснула себя по пальцу. Совсем слегка надрезала, но кровь потекла. Забинтовала палец и понесла Кредюлю рюмку ликера. А в ликер накапало немного крови. Совсем чуть-чуть. Но он все понял. Он был не дурак.
— И что он сказал?
Николь улыбнулась — кажется, в первый раз.
— Смутился немного. Как мальчишка, которого застали за шалостью. Но Кредюль не был злым человеком. Он попросил прощения и признал, что вел себя как последний кретин. Трогательно было его слушать. А потом пообещал, что сделает тест на установление родства между Эмили и Карвилями — для Матильды. И еще один — между Эмили и Витралями. Для меня. А потом…
Николь снова закашлялась. Кашель не давал ей говорить. Марк с трудом выдавил из себя:
— Николь… Что ты имеешь в виду?
Николь мяла и комкала в пальцах белый платок.
— Ты действительно хочешь это знать? Ну ладно, в любом случае я не совершила никакого преступления. Хотя я сомневаюсь, что Кредюль написал об этом у себя в дневнике.
Нет, Марк не хотел ничего знать! Слезы бежали по щекам Николь, но она их не утирала.
— В тот вечер мы с ним занимались любовью. Пока вы веселились в кафе. Два старика. Для меня это было в первый раз… После того как умер твой дед. Первый и единственный. Гран-Дюк давно положил на меня глаз. Он был славный. Практически единственный мужчина, которого я пускала к себе в дом. Он…
— Николь…
Марк встал и с немного неуклюжей нежностью опустил руки на плечи бабушке, а затем приложил к ее губам свой палец. Ему отчетливо, словно наяву, представился труп Гран-Дюка.
— Ты не обязана мне это все рассказывать…
— Обязана, Марк. Так нужно.
Николь вытерла слезы и убрала в карман платок.
— Ладно, Марк. Ты прав. Тебе это неинтересно. Болтает старуха…
Она сделала по комнате несколько шагов, поправила скатерть на столе и уставилась на лежащий перед Марком голубой конверт.
— Ты что, его открывал?
— Это долгая история. Можно сказать, что это произошло случайно. Но в общем, да. Открывал.
— Тогда ты должен понимать, почему я плачу. Не из-за Кредюля. Вернее, не только из-за Кредюля. Я плачу из-за Эмили.
Марк в свою очередь вскочил с дивана, охваченный ужасным предчувствием. У него подкашивались ноги. В голове плавал туман.
«Я плачу из-за Эмили». Слова Николь пробивались словно плотную вату. Что это значит: она плачет из-за Эмили? Ведь анализ ДНК, напротив, должен ее успокоить. Разве он не равносилен официальному свидетельству о рождении?
Он осторожно взял со стола надорванный конверт и вложил его в руку Николь. Затем потянулся ко второму — тому, что Гран-Дюк когда-то вручил его бабушке.
Марк вскрыл конверт.
Прочитал текст отчета.
Комната закружилась у него перед глазами. Пианино, фотографии в рамках, салфетки, диван, телевизор — все завертелось в каком-то невообразимом вихре.
Листок выпал у него из рук.
То, что было написано на листке, вообще не имело смысла.
49
2 октября 1998 г., 23.37.
Мальвина сидела на прибрежной гальке и не получала от этого никакого удовольствия. Ей было жестко и холодно. В небе висел тусклый серп луны, едва освещавшей пляж. Мальвине не удалось найти себе место для ночлега. Она довольно долго просидела в поезде «Руан-Дьепп», остановившемся на вокзале. Пока не появилась давешняя молоденькая контролерша. Она не бранилась и не негодовала, просто очень вежливо попросила Мальвину освободить вагон. Правда, услышав в ответ: «Пошла ты куда подальше, отвяжись от меня!», она повела себя менее любезно. Вызвала на подмогу двух контролеров-мужчин, и втроем они практически силой выволокли Мальвину из вагона.
Мальвина очутилась на улице. Из-за этого проклятого фестиваля воздушных змеев все гостиницы в городе были переполнены.
Мальвина весь вечер бродила по Дьеппу. Не заглянула ни в одно кафе — есть совсем не хотелось. Да даже если бы хотелось… Она все ходила и ходила, пока ноги не вынесли ее на пляж. Она дождалась, пока разойдутся все эти придурки со своими уродскими воздушными змеями, смолкнет музыка и закроются ларьки с жареной картошкой, вафлями и прочей дрянью, понатыканные по всему пляжу и принадлежащие таким же козлам, как эти Витрали.
Около полуночи все стихло. Только несколько флюоресцирующих геометрических фигур продолжали болтаться в небе, удерживаемые веревками, привязанными к врытым в траву столбикам. Мальвине было на них плевать. Восторгаться листом блестящей бумаги, даже взлетевшим к облакам, — ищите дураков в другом месте. Будь ее воля, она бы перерезала все веревки и стала смотреть, как погасшие светила одно за другим валятся в море и тонут.
Оборвать все нити. Отключить телефон. Будь проклята ее бабка, потребовавшая проведения этого злосчастного теста ДНК, а потом долгие годы лгавшая ей. Перерезать пуповину.
Мальвина вытянулась на камнях. Здесь она и поспит. Прямо на гальке. Ей плевать на все, в том числе на холод и неудобства.
— Эй, цыпа! А тебе домой не пора, к папуле-мамуле?
Мальвина не вскочила, лишь повернула на голос голову. На пляже, в десятке метров от нее, стояли трое парней. Каждый держал в руках бутылку из-под минералки, наполненную оранжевого цвета жидкостью. Двойной обман. Это была не вода и явно не апельсиновый сок.
— Таким красивым девочкам нельзя так поздно гулять по улицам среди ночи…
Это сказал самый здоровый из них. На правом веке у него красовалось серебряное колечко. Второй, поменьше ростом и лысый, с трудом удерживал равновесие на галечном пляже, несмотря на то что был обут в длинные и узкие ковбойские сапоги. Третий, размерами напомнивший Мальвине мишку Банджо, устал бороться с собой и шлепнулся задницей на камни.
Тип с пирсингом подошел поближе. Теперь их разделяло не больше трех метров. Остальные медленно подтянулись. Мальвина посмотрела на них.
— Мать твою, — пробормотал Ковбойские Сапоги. — Да это старуха! А издалека — прямо девочка!
— А может, она и есть девочка, — не согласился Пирсинг.
Плюшевый Мишка и Ковбойские Сапоги дружно заржали. Мальвина подобралась и судорожно зашарила у себя в сумке. Проклятье! Витраль еще в поезде отобрал у нее пистолет.
Пирсинг приблизился еще на метр.
— Ищешь приключений, цыпа? Я таких, как ты, за милю чую. Ну, считай, тебе повезло. Три мужика — и все твои…
— Отвали, козел.
Типы чуть отступили, причем Ковбойские Сапоги поскользнулся и едва удержался на ногах. Пирсинг снова шагнул вперед.
— Ах ты сучка…
Как оказалось, Плюшевый Мишка тоже обладал даром речи. В этой компании он, по всей видимости, играл роль добряка.
— Мы тебя не обидим, не бойся. Позабавимся немножко, и все.
— Ага, — подтвердил Пирсинг. — Ты мне нравишься. И прикид твой нравится. Пятидесятые возвращаются, а? Я балдею! Всегда мечтал, чтобы у меня бабка отсосала!
Он придвинулся еще на метр.
— Только у моей бабки давно зубов нет…
Плюшевый Мишка и Ковбойские Сапоги снова залились смехом. И тоже подошли поближе. Мальвина, как могла, отползла назад и крикнула:
— Только подойдите! Я вас всех урою!
Троица переглянулась. Вид Мальвины, неловко елозящей на камнях, явно доставлял им удовольствие.
— А знаешь, почему у нее больше нет зубов? Потому что она кусалась! Так что я тебе не советую ерепениться…
Пирсинг сделал еще один шаг. И напрасно.
Он успел услышать легкий свист. Возможно, даже заметил, как промелькнула какая-то тень. В следующий миг ему пришлось зажмуриться. Серебряное колечко каким-то чудом удержалось на клочке кожи, залитой кровью. Еще секунда — и второй камень угодил ему в переносицу.
— Ах ты…
Еще пара миллиметров — и третий камень влетел бы ему в открытую пасть. Но он лишь врезался ему в челюсть.
Хороший, увесистый камень вполне способен убить, если бросать его с трех-четырех метров. При недостаточной меткости броска он, пожалуй, может лишь изуродовать жертву. Охваченная яростью, Мальвина не вполне сознавала что делает, но трое мужчин быстро догадались, с кем имеют дело. В некоторых обстоятельствах даже самые тупые приобретают поразительную ясность мышления. Вопрос выживания.
Они сбежали.
Им в спины летел град камней. Ковбойские Сапоги еще раз поскользнулся и шлепнулся на гальку. Крупный камень попал ему в лопатку. Плюшевый Мишка получил свою долю ударов по спине и по затылку. Мальвина швыряла камни как одержимая. Ярость удесятерила ее силы.