Мальвина и Марк замерли, ошеломленные открывшейся картиной.
Ничто здесь не напоминало об авиакатастрофе. Ни памятника, ни мраморной плиты, ни даже простого надгробия. «Наверное, так даже лучше», — подумал Марк. Просто полевые цветы. Тысячи и тысячи полевых цветов. Лет через двадцать молодые сосновые посадки войдут в рост, дотянутся до собратьев, соприкасаясь с ними кронами, и цветы исчезнут, уступив место папоротникам и мхам. В лучшем случае где-нибудь пробьется случайный нарцисс.
И трагедия будет окончательно забыта.
Они долго стояли рядом, не произнося ни слова. Марк все никак не мог решиться ступить на цветочный ковер, словно опасался нарушить торжественную неподвижность священного места. Но Мальвина прошла чуть вперед — самые высокие стебли травы достигали ей до бедер. Марк почувствовал, как у него ускоряется сердцебиение, а в горле встает ком. Он слишком хорошо знал признаки приближающегося приступа агорафобии, хотя здесь, в горах, они проявлялись в замедленном темпе. Этот проклятый страх страха…
Он ничего не сказал и не сделал ни одного движения, лишь постарался дышать глубже. Мальвина повернулась к нему — то ли услышала его хриплое дыхание, то ли удивилась его молчанию, то ли о чем-то догадалась. Солнце, светившее ей в лицо, заставило ее сощуриться, и Марку почудилось, что она ему улыбается — странной печальной улыбкой, знаменующей перемирие. Марк закашлялся. Он ни за что на свете не признался бы в этом Мальвине, но факт оставался фактом: его удушье отступило. Да, даже под пыткой он продолжал бы отрицать очевидное, но какой смысл обманывать себя? А ему стало окончательно ясно: в присутствии этой ненормальной девахи его болезнь отступала. Особенно здесь, в этом ужасном месте, которое для них обоих значило так много.
Они провели на месте катастрофы больше часа. Солнечный диск, прикрытый облаками, почти коснулся верхушек деревьев.
— Поищем хижину? — тихо предложил Марк.
Мальвина ничего не ответила. Просто пошла за ним.
Марку пришлось несколько раз сверяться с картой. Еще около часа они блуждали по лесу, без конца выбираясь на похожие друг на друга как две капли воды полянки. Неужели Гран-Дюк наврал про хижину? Мальвина не бранилась и не проявляла признаков нетерпения. Даже склонялась вместе с Марком над картой и путеводителем, помогая определить, где именно они в данный момент находятся. Уже начало темнеть, когда они все-таки вышли к хижине. Нет, Гран-Дюк не солгал! Убогое строение точно соответствовало описанию, приведенному в дневнике сыщика: пастушья хижина под дырявой крышей, груда камней у порога. На краткий миг у Марка мелькнула надежда, что внутри их поджидает Гран-Дюк. Он инстинктивно сунул руку в карман, где лежал маузер.
Напрасно.
В хижине никого не было. В ней оказалось вовсе не так грязно, как можно было предположить. Впрочем, детектив упоминал, что, занимаясь поисками Жоржа Пеллетье, собрал для анализа почти весь мусор.
Интересно, существовал ли на самом деле этот мифический персонаж?
Марк вышел из хижины и обошел окрестности. Все совпадало, до последней детали. Он увидел яму, кучу вывороченной земли, разбросанные вокруг камни и даже две деревянные палки, очевидно, служившие крестом. Итак, по поводу этой истории Гран-Дюк написал правду. Рядом с хижиной действительно существовала могила, которую детектив дважды разрыл и в которой нашел звено от золотого детского браслета и частицы костной ткани грудного ребенка.
Что из всего этого следует?
Марк посмотрел на часы.
19.36.
Новых сообщений от Лили не поступало. Он присел на ствол поваленного дерева в паре метров от хижины. Солнце садилось. У Марка было ощущение, что он находится на крыше мира. Во всяком случае, на крыше своего мира. Вдали от всех. В компании сумасшедшей девицы. Впрочем, при ближайшем рассмотрении не такой уж сумасшедшей. Не такой уж опасной. И не такой уж злой.
Он проиграл. Поэтому сейчас он сидит здесь, отдавшись во власть печальных мыслей и жалеет сам себя, лишь бы не думать о Лили. Не думать о том, что она спит в больничной палате, а через несколько часов пойдет на аборт. Не думать о том, что их дитя — плод любви — будет убито из простой предосторожности. Из опасения, что этот плод может оказаться отравленным. Это было невыносимо. Так же невыносимо, как знать, что единственный человек, способный им помочь — а именно убийца его деда — разгуливает где-то и отыскать его нет никакой возможности.
К Марку подошла Мальвина.
— Кушать подано!
Она кое-как разложила на салфетке пачки печенья и колбасу, поставила бутылку воды.
— Классная пирушка, а?
Они молча поели. Теперь хижину освещал только тусклый свет луны, превращая ее в дом с привидениями, затерянный в чаще заколдованного леса. Оба понимали, что уже слишком поздно, чтобы спускаться вниз, так что ночевать придется здесь. Вдвоем. Оба восприняли это как данность, не нуждающуюся в объяснениях.
Ночь на вершине горы Мон-Террибль.
И они — двое сирот, заблудившихся на кладбище без могил.
Они убрали остатки еды, и Марк достал из рюкзака светло-зеленую тетрадь. Дневник Гран-Дюка. Он протянул тетрадь Мальвине.
— Держи. Ты ведь давно за ней гоняешься? Может, окажешься умнее меня. Поймешь то, чего я не понял.
— Что это? Мемуары этого ублюдка?
— Можно и так сказать…
— Ладно. Спасибо.
Мальвина взяла тетрадь, прихватила спальный мешок и электрический фонарик и ушла в хижину. Марк, вооружившись вторым фонариком, отправился прогуляться. Он долго бродил по лесным тропинкам, описывая широкие круги вокруг хижины. Когда он вернулся, то заметил пробивающийся из-под двери хижины слабый свет. Как будто в домике горела свеча.
Марк вошел внутрь. Мальвина спала, сжавшись в комочек в спальном мешке. Раскрытая на середине тетрадь Гран-Дюка лежала рядом с ней, возле головы.
Марк невольно улыбнулся. Эта странная, заживо пожираемая собственной ненавистью девушка, которая была четырьмя годами старше его, вызывала у него нежность и желание ее защитить. Как еще одна младшая сестра. Он тихонько приблизился к Мальвине, взял тетрадь и вышел из хижины. Снова присел на поваленное дерево и принялся машинально перелистывать страницы, пока не добрался до последней.
«Я собрал в этой тетради все улики, все следы, все версии. Восемнадцать лет расследований. Все здесь, на этой сотне страниц. Если вы читали их внимательно, то сейчас знаете столько же, сколько известно мне. Возможно, вы окажетесь проницательней? Возможно, поймаете нить, которую я упустил? Найдете ключ к разгадке? Если он вообще существует… Возможно, возможно…
Почему бы и нет?
Но для меня все кончено.
Было бы преувеличением сказать, что я не испытываю ни сожалений, ни угрызений совести. Но я сделал все, что мог».
«Я сделал все, что мог».
Нет, напрасно Марк надеялся, что его осенит новая блестящая идея. В голову не приходило ничего. Он попытался позвонить Лили, но сеть не ловилась. Марк тихо выругался. Зачем он сюда притащился? Глупее и придумать ничего было нельзя. В отчаянии он начал перечитывать сегодняшние эсэмэски. Последняя пришла днем, когда они ехали в грузовике.
«Марк. Операцию назначили на завтра, на 10 утра. Все хорошо. Не волнуйся. Я тебе потом перезвоню. Все наладится. Целую. Эмили».
Завтра. В десять утра.
Он чувствовал себя беспомощным и ненужным.
В лесу заухала сова, отчего ночная тьма как будто сразу сгустилась. Или это был филин? Марк ничего не понимал в хищных птицах, но знал, что они умеют вести охоту, оставаясь невидимыми. Тут же ему на ум пришла мысль о Гран-Дюке.
Марк включил фонарик и повел лучом света по деревьям. Листья, листья — и ничего больше.
— Где ты прячешься? — вслух спросил он.
Эхо его голоса затихло в ветвях.
— Думаешь, тебя не найти? Думаешь, темнота тебя защитит? И давно ты сидишь на этой горе, все что-то высматриваешь, за кем-то шпионишь? Помнишь, много лет назад в твоем царстве упала с неба большая железная птица? Ты в то время уже был здесь? Ты видел Жоржа Пеллетье? Видел, как он копал могилу? Видел у него в руках золотой детский браслет? А годы спустя здесь появился Гран-Дюк, не так ли? И разрыл могилу? Что именно ты видел?
Ответом ему было почти веселое уханье.
— Смеешься надо мной? Считаешь, что у меня нет шансов? Заметь, я с тобой не спорю. И все-таки… Вот представь себе… Моей дочери двенадцать лет. Мы с ней взяли палатку и отправились в поход. Наступила ночь. Мы сидим и смотрим на звезды. «Понимаешь, милая, — говорю я, — в тот вечер я здорово струсил. Я был в горах. В душе у меня царил мрак. Но главное, я должен был до утра, до десяти часов, найти выход. Твоя мать была далеко, на другом краю света. Она спала. Понимаешь, моя хорошая, еще бы чуть-чуть — и случилось непоправимое. Ты бы никогда не увидела звезд. Я никогда не услышал бы, как ты смеешься. Никогда не сжал бы в своей руке твои тонкие пальчики. Папа спас тебя в последний момент. В тот вечер он проявил чудеса изобретательности…»
Свет фонаря снова пробежался по густым веткам. От них оторвалась и взлетела черная тень. Филин. Или другая ночная птица…
— Ты совершенно прав, я несу чепуху.
Марк вернулся в хижину. Он замерз. Влез в спальник и вытянулся рядом с Мальвиной. Он лежал на спине и через дыры в кровле смотрел на небо, словно вглядывался в бесконечность. «Думай, — приказал он себе. — Терзай свой мозг вопросами до тех пор, пока подсознание или память, или логика не подскажут тебе правильный ответ. Пока не получишь ключ к отгадке. У тебя осталось всего несколько часов. Используй из них каждую минуту».
Мальвина во сне вздрагивала и металась, без конца переворачиваясь с боку на бок, и время от времени издавала что-то похожее на стоны. Она постепенно все ближе придвигалась к Марку, инстинктивно притягиваемая теплом человеческого тела. «Интересно, она когда-нибудь спала с мужчиной? Или хотя бы рядом с мужчиной?»