Я иду мимо покосившихся столбов дорожного ограждения, подо мной протекает коричневый поток. Звонит телефон. Это Ке-э. Она звонит из Пекина и интересуется, где я, и прежде всего решил ли я уже, где проведу Праздник весны через месяц.
– Приезжай в гости к моей семье в Юньчэн, – говорит она, – это тебе по пути!
Она права: судя по навигатору, этот город лежит примерно в четырехстах километров южнее отсюда, то есть примерно на моем маршруте. От Юньчэн уже рукой подать до Хуанхэ, Желтой реки, и даже императорский город Сиань находится не так далеко от этого места. Но успею ли я туда к шестому февраля?
– А ты поднажми, Ляйке! – кричит Ке-э, и ее смех звенит, как светлая ночь в Пекине.
В маленькой деревушке я замечаю крест на крыше здания. Он отсвечивает на солнце красным, под ним видна дверь и табличка с надписью, гласящей, что здесь можно купить «ОВОЩИ, ФРУКТЫ, РИС, МУКУ И ВСЕ ПРОЧЕЕ НЕОБХОДИМОЕ». Когда я вхожу, дверь открывается со ржавым скрипом, и хозяйка кричит, сияя улыбкой:
– Иисус любит тебя!
Ее зовут тетушка Ху, и магазин, набитый столами, полками, коробками, пакетами и упаковками принадлежит ей. На стене фотография длинноволосого иностранца с окладистой бородой и мягким взглядом: тетушка Ху исповедует евангелизм. Но все это не так важно, утверждает она, суть в том, чтобы стать Иисусу братьями и сестрами.
– Ты, наверное, голоден! – несмотря на мои протесты, она заваривает мне стаканчик лапши быстрого приготовления и достает маринованные овощи. Скоро я уже вдыхаю пар с запахом говяжьего ароматизатора, прихлебываю суп, чавкаю и с удовольствием рассматриваю ее светящееся радостью лицо.
– У вас все исповедуют христианство? – спрашивает она.
Предметом ее гордости является старая Библия, завернутая в зеленую ткань. Тетушка Ху украсила ее вышитым красным крестом, многие места в тексте она выделила карандашом, поля стали темными и гладкими от постоянного перелистывания. На мой вопрос, могу ли я сфотографировать ее с книгой в руках, она кивает и делает торжественное выражение лица.
– Тетушка Ху, скажите, а вы всегда были христианкой?
– Нет, – вздыхает она, – у меня довольно тяжелый характер.
Неужели? Она кажется мне добрейшей тетушкой.
– О, раньше я была очень склочной, – рассказывает она, – я могла устроить ссору на ровном месте.
– А потом?
Пауза. В объектив камеры я вижу, как ее пальцы крепче сжимают книгу.
– Потом я нашла Бога. Знаешь, мое сердце никогда не было злым.
Она просит меня подождать минутку и появляется с маленькой фотографией в руке, на которой изображен молодой человек. Он одет очень аккуратно и смотрит в объектив робко и серьезно.
– Мой сын, – говорит она гордо и кладет фотографию на мою ладонь, – он сейчас учится в Пекине!
– Ух ты! – Я невольно оглядываю магазин вокруг себя, трудно представить, как на доход от этой лавочки можно оплачивать учебу.
– Мой муж работает на горной добыче, – вздыхает она, – но это не очень полезно для его здоровья.
Я рассматриваю фото молодого человека: ему чуть больше двадцати, угловатые черты лица, но выглядит прекрасно. Интересно, знает ли он о жертве, на которую ради него идут родители?
– Он приедет через месяц, – говорит тетушка Ху с гордостью, – он всегда приезжает на Праздник весны.
Я возвращаю ей фотографию.
Обочина моей дороги гладкая и темная, как поля Библии тетушки Ху. В этот вечер я простужаюсь. Я вышел от тетушки Ху слишком поздно, и теперь снова иду по горбатой горной дороге, мимо танцующих фар грузовых машин. Вдалеке горят огни поселка Нангуань, Южного Прохода. На улице холодно, пыльно, и я мечтаю о своем спальном мешке. Время от времени я съедаю яблоко или банан, чтобы меньше было нести.
– Нангуань дальше, чем ты думаешь, парень! – предупреждала тетушка Ху, игнорируя мои протесты против многочисленных пакетов с фруктами. Она проводила меня до двери и сказала: «Да хранит тебя бог!»
Когда я обернулся через несколько минут, то увидел ее маленькую фигурку, машущую мне рукой в дверях. А теперь, когда по одну сторону от меня возвышаются скалы до небес, а с другой – пропасть до ада, когда в ушах стоит гул от сорокатонных грузовиков, а в горле скребется простуда, теперь-то я понимаю, что она была права: до Нангуань идти вдвое дольше, чем можно судить по карте.
Проклятый серпантин!
Когда я наконец добрел до маленькой гостиницы, то первым делом разместил рядом с подушкой стопку бумажных платочков, бутылку воды и лишь потом потом залез в спальный мешок. Я лежу в лежку всю ночь и весь день, меня мучают кошмары, в которых тигры едят собак, а лошади смеются над этим.
Весь в поту, я просыпаюсь. Солнце светит мне в лицо сквозь мутные стекла. На мгновение я теряюсь в пространстве. Потом все возвращается: черная угольная земля, обед под портретом Иисуса, холод, темнота и гостиница. Я съедаю последнее яблоко, подаренное тетушкой Ху, и снова засыпаю.
На следующее утро, красноносый и шатающийся, иду по обочине и удивляюсь линии на земле, тянущейся вдоль шоссе до самого горизонта – она шириной с ладонь и совершенно белая. Если пофантазировать, то можно вообразить, что это граница гигантского игрового поля.
– Здесь что, играют в футбол? – спрашиваю я у мужчины, греющегося на солнышке перед своим домом, и указываю на предположительную линию ворот у его ног.
Это была попытка пошутить, но мужчина непонимающе качает головой:
– Ась?
Так, попробуем еще раз:
– Это вам нужно для игры в волейбол?
Его лицо превращается в вопрос:
– Что – «это»?
– Ну, эта линия!
– Что? Но это же…
Оказывается, линией отмечена линия, до которой будут снесены все здания. Через пару недель будут расширять улицу, и до этой черты все должно быть снесено.
– Как, и тот дом? – растерянно указываю на кирпичное здание, в дверях которого играет маленький ребенок: линия проходит прямо посередине этого здания.
Секунду мужчина задумчиво смотрит на мой палец. Потом он медленно качает головой и повторяет фразу, которую поколения китайских крестьян говорили, говорят и скорее всего будут говорить: «Ничего не поделаешь».
Мастер из горы
Белая линия привела меня к местечку Хочжоу. Я снимаю комнату в гостинице и остаюсь здесь на три дня, чтобы разделаться со своей простудой.
Из достопримечательностей здесь имеется только старая колокольня и руины какого-то административного здания императорских времен – разумеется, я их внимательно осматриваю. Однако основную часть времени я провожу в номере за просмотром фильмов, в которых все взрывается и разрушается.
Когда я покидаю этот город, мой мозг похож на рыхлую губку. Я вдыхаю холодный утренний воздух и смотрю, как улица уползает из-под моих ног, но в голове у меня ураганы, кометы, удары с неба, и города, поглощенные всепожирающей лавой.
Джули считает, что это глупейший способ скоротать день. «Ты что, так любишь фильмы ужасов?» – смеется она, и мне приходится признать, что она права. В кино мне больше всего нравится, когда все вокруг рушится и летит в преисподнюю, а потом, в самом конце, появляется робкая надежда на новую жизнь. И тогда я прилипаю к телевизору, поглощая вкусности и вливаю в себя колу, абсолютно счастливый. Даже если у меня взрывается от этого голова.
Когда я прохожу сквозь нескончаемую долину, то на глаза мне попадается странное красное здание на одном из холмов. На его стене виден черно-белый рисунок: круг, разделенный волнистой линией на две половины, с каждой стороны по точке – да это же храм! Я забыл про фильмы ужасов и головную боль и невольно ускоряюсь: это мой первый храм на горе за всю поездку!
Я с трудом забрался наверх и остановился у входа, чтобы отдышаться. «Ушэнмяо», Храм пяти святых, написано над полукруглым отверстием в стене, а рядом висит официальная табличка, сообщающая нам о том, что
«ЗДЕСЬ НАХОДИТСЯ НАРОДНЫЙ ЦЕНТР БУДДИЗМА И ДАОИЗМА ГОРОДА ХОЧЖОУ».
– Вэй?[5] – протяжно кричу я внутрь. Через ворота можно увидеть внутренний двор, заросший низкими кустами и деревцами, окруженный красными стенами. Здесь, наверху, ни один звук не нарушает тишину. Я делаю еще одну попытку:
– Вэй? Есть здесь кто-нибудь?
Звук моего голоса замирает без ответа.
Я уже хотел повернуться и уйти, как вдруг услышал стук закрывающейся двери и быстро приближающиеся шаги. Мужчина, появившийся передо мной и удивленно приподнявший брови, не похож ни на даосиста, ни на представителя какой-нибудь другой религии. Светски одетый, с бородкой не старше трех дней, он походит больше всего на одного из торговцев дисками, у которых я добыл себе пару дней назад кучу фильмов ужасов.
– Э… я бы хотел осмотреть храм, – смущенно объясняю я.
Мужчина улыбается:
– А, иностранный гость? Заходи, мастер Янь будет рад тебе!
Пару минут спустя я стою в слабо освещенной, похожей на пещеру комнате и моргаю, чтобы привыкнуть к темноте. Передо мной сидит группа из пяти или шести людей, только что увлеченно беседовавших о чем-то. Пожилой человек встает и подходит ко мне. У него длинная белая борода, волосы на голове завязаны в пучок, он прямой, как палка.
– Это мастер Янь! – шепчет человек мне на ухо, когда настоятель храма складывает руки на груди, чтобы приветствовать меня.
Я отвечаю ему тем же жестом, стараясь не выглядеть при этом нелепо. На лице старика появляется улыбка, он указывает мне на табурет.
– Поставь свои вещи и садись, – говорит мнимый торговец дисками, и, пока я снимаю свою экипировку, старый даосист насыпает немного чайных листьев в стаканчик и заваривает их кипятком – этот чай для меня.
Мы с мастером Янь друг другу очень понравились, и у нас нашлась масса тем для обсуждения. Точнее, нашлась бы, если бы не проблема с языком. Слишком часто нам приходится беспомощно улыбаться посреди фразы и прибегать к помощи окружающих, чтобы преодолеть языковой барьер между моим книжным китайским и извилистыми тропами его горного диалекта.