– Это было ужасно, – говорит он, – действительно ужасно.
Люди не очень любят обсуждать этот отрезок своей истории. А когда они все-таки затрагивают эту тему, то это становится похоже на рассказы немцев о Третьем рейхе: тон становится напряженно-нейтральным, каждое слово тщательно взвешивается, и предпочтение отдается местоимению «они», а не «мы».
– Самое ужасное, что война тогда шла и внутри семьи, – рассказывает он, – братья против братьев, отцы против сыновей. Все без исключения.
Я вспомнил, как Чжу Хаи рассказывал про своего отца: об одиноких днях, проводимых им в горах на охоте, подальше от Культурной революции и политических допросов и споров.
– О чем, собственно говоря, тогда спорили? – спрашиваю я.
Дедушка ненадолго задумывается, потом вздыхает:
– Обсуждали, как правильно интерпретировать слова Мао Цзэдуна. Спорили о том, чье восприятие верное… вам, иностранцам, наверное, это трудно понять.
Культурная революция была последней прихотью старого Мао. К середине шестидесятых, после неудачного Большого скачка его репутация Великого Кормчего сильно пошатнулась. Ему пришлось наблюдать, как его товарищи в Пекине проводят свою политику уже независимо от него. Он был глубоко возмущен. «Долой все старое!» – кричал в толпу молодежи этот старик, которому было уже за семьдесят, надеясь побороть этим противника внутри партии.
И молодежь услышала его призыв, и над страной разбушевался вихрь, который бушевал десять лет. Разгневанные «дети Мао» решили начать со своих учителей, выгнали их из школ и университетов, а Великий Кормчий восторженно аплодировал им стоя. Потом они принялись за интеллигенцию и за старшее поколение. Многих убили, а те, которые, как Дэн Сяопин, осели в деревне на шее у крестьян, считали, что им повезло.
Страна была обклеена постерами, на которых люди клеймили друг друга позором. «XY – ревизионист и враг революции!» – было написано на них, или: «YZ имеет внебрачную связь!».
Не было ни одного города, ни одной деревни, в которой бы не свергались боги и не разрушались храмы. Главе правительства Чжоу Эньлаю, который до революции учился во Франции и Германии по студенческому обмену, пришлось защищать от разграбления Запретный город в Пекине с помощью армии.
А я хочу задать вопрос, который давно меня волнует:
– Скажи, дедушка Лю, в самом ли деле Культурную революцию устроила Цзян Цин и ее люди?
Это официальная версия истории. На память мне пришел бархатный туалет в музее. Дедушка Лю смотрит на меня, и на его лице написано удивление:
– Конечно, за это их и осудили!
– Цзян Цин была женой Мао, да?
– И что?
– Я хочу сказать, разве он не мог бы остановить ее, если бы… хотел?
Он наклоняет голову набок и размышляет.
– Мао Цзэдун, – наконец произносит он, прибавляя в конце тянущийся звук «a», – Мао Цзэдун-а-а-а… он тогда был уже совсем стариком.
Пластиковое дерево
После двухдневного хождения по горам пыль и холод настолько глубоко проникли в мою одежду и внутренности, что я не мог мечтать ни о чем другом, кроме как о горячем душе и чистой постели.
Я оказался на огромной вымощенной площади, заплатив зачем-то за входной билет, и теперь передо мной важно вышагивает экскурсовод. Я следую за ней только потому, что так надо, безо всякого интереса. Я слишком устал.
Когда мы подходим к высокому дереву в центре площади, дама останавливается, протягивает руку вверх и смотрит на меня, ожидая восторгов.
– Великая софора из Хундуна! – объявляет она с непонятным мне пафосом.
Запрокидываю голову и рассматриваю дерево. Своим толстым стволом и раскидистой кроной оно напоминает бонсай, страдающий манией величия, двадцатиметровый бонсай.
– Красивый… большой! – вяло одобряю я, чтобы хотя бы что-то сказать.
– Да, его сделали максимально близким по размеру к оригиналу.
– К оригиналу?!
– Настоящая Великая софора была выкорчевана более трехсот лет назад. Да, – она удивленно смотрит на меня и указывает пальцем на другую сторону площади, где я совсем ничего не могу разглядеть, – она растет там уже в третьем поколении!
Я сбит с толку.
– А здесь тогда что?
– Это? Это просто копия!
– Копия?
– Да. Это дерево сделано из пластика.
Пластиковое дерево размером выше дома?
Мой хохот прокатился по всей площади. Прежде чем экскурсовод успевает опомниться и убежать, я всовываю ей в руки свою камеру и заставляю заснять, как я прыгаю под этим монстром и в восторге воплю: «Такое огромное, и все из пластика!»
Она стыдливо улыбается. Кроме того, до нее, наверное, дошло, что я совсем ничего не понял. Когда мы заканчиваем фотосессию, она подводит меня к стене, на которой золотой краской нарисован большой иероглиф, и подчеркнуто медленно и внятно задает простой вопрос:
– Ты понимаешь, что значит этот иероглиф?
Я должен подумать пару секунд, мне совсем не хочется ошибиться:
– Это значит «корень», да?
– Правильно! – И с поощряющей улыбкой учительницы она указывает на пол, в котором на равномерном расстоянии вставлены металлические значки.
– На этом месте собираются родственники. Они приходят сюда, чтобы найти свои корни и почтить их память, – медленно и внятно объясняет она, – даже наш премьер-министр посетил это место.
– Вэнь Цзябао? Я думал, что он из Тяньцзинь?
– Да, так и есть. Но его предки родом из Шаньси.
Она улыбается:
– Есть одна старая поговорка: «Спросите меня, где моя родина, и я отвечу: у Великой софоры из Хундуна. Спросите меня, где жили мои предки, и я отвечу: на Великой софоре есть только одно гнездо!»
– Ах да. Ведь это Шаньси, колыбель китайской культуры! Да, об этом мне уже рассказывали.
– Это хорошо, что ты уже знаешь. Но речь не об этом, – говорит она, смеясь, – ну конечно, у этого дерева не такая долгая история.
Она ведет меня в зал музея, где в основном выставлены картины. Там она рассказывает мне, какие события здесь происходили.
Во второй половине четырнадцатого века в Китае, как и в охваченной чумой Европе, катастрофически снижалась численность населения. К тому времени удалось изгнать монголов, чья династия Юань почти сто лет удерживала власть в Пекине. Однако когда в конце лета 1368 года крестьянин по имени Чжу Юаньчжан, родом из южной части Китая, взошел на престол и основал новую династию, названную им Да Мин, Великий Свет, то ему пришлось столкнуться со всепоглощающей тьмой, царившей в отдаленных частях империи. То, что не смогли сделать войны прошлых веков, сделала Желтая река своей страшной волной: большая часть Китая обезлюдела. Центральная равнина стала почти необитаемой.
– Переселяться! – решительно приказал император, и его палец указал на горы, где сегодня находится Шаньси. Там местность не пострадала от войн и наводнений.
– В то время наш Хундун был самым густонаселенным городом во всей окрестности, – со скромной гордостью поведала экскурсовод и показала на большую картину, на которой нарисован поселок и огромное дерево.
Должно быть, это и была Великая софора.
– Конечно, люди не желали уезжать отсюда. Ты, наверное, знаешь, как мы, китайцы, привязаны к родине. Но императорские чиновники придумали хитрость: они сказали, что должны прийти и заявить о себе те люди, которые не хотят переезжать.
– …и с ними сделали ЭТО?
– Именно. Здесь нарисовано, как людей привязывают друг к другу, скрепив им руки за спиной. Последнее, что они видели на своей родине, было Великое дерево, а последнее, что они слышали, были крики птиц на нем. Некоторые семьи были отправлены за тысячи километров отсюда.
– Сколько же людей подверглось переселению?
Она вздыхает:
– Точно никто не знает, но, должно быть, очень много. Например: ты наверняка знаешь выражение, которое используют, чтобы извиниться, когда отлучаются в туалет?
– Освободить руки?
– Да. Это выражение возникло тогда, во время переселенческого похода. Люди были связаны все время. И если у кого-то возникала нужда, то он вынужден был просить сопровождающего на минуту развязать себе руки.
И это еще не все.
– Некоторые считают, что любимая поза старых китайцев восходит ко временам этого похода, – продолжает она и встает передо мной, сложив руки за спиной. В Пекине, в том доме, где я снимал жилье, бабушки и дедушки часто стояли в такой позе.
– Люди не хотели забывать свою родину…
Я вспоминаю девушку, с которой летом познакомился на юге на Длинной реке. Мы стояли рядом на палубе парома, и все вокруг нас светилось зеленым: река, берег, даже судно было окрашено в зеленый. Когда я спросил у девушки, где ее родина, она засмеялась и сказала, что ее деревня совсем рядом, но из-за Большой плотины ее семья недавно переехала.
А где же ее новый дом? Она назвала место в провинции Гуандун, за тысячу километров отсюда.
– Мне очень жаль, – искренне посочувствовал я. До того я еще не встречал людей, которые переселялись.
Она лишь удивленно посмотрела на меня, пожала плечами и улыбнулась. Потом паром причалил, и она исчезла.
…Ночью мне не суждено отдохнуть. Я успел лишь смыть грязь под горячей водой и найти удобную кровать, как кто-то громкими воплями нарушил мой сон. Мне потребовалась время, чтобы осознать, что кто-то напился и зовет горничную в коридоре.
– Прислуга! – вопит он снова и снова. – Прислуга!!!
Но прислуга не приходит.
Я чувствую, как гнев закипает во мне, а ведь я совершенно не хочу нервничать. Я хочу быть спокойным и терпеливым, эдаким кротким странником. Я расстегиваю «молнию» своего спального мешка только потому, что мне вдруг стало жарко.
– Прислуга!!! – вопят под дверью.
«Еще раз, и я сожру тебя», – кротко думаю я.
– Прислу-у-у-у-уга!!!
Тишина. Я напряженно вслушиваюсь в ночь, потом нервно застегиваю «молнию». Я почти разочарован.
Однако, как оказалось, буйный гость взял паузу лишь для того, чтобы набрать побольше воздуха для нового, еще более громкого крика: