– Тебе? Ни в коем случае! – Я падаю на кровать рядом с ней и обнимаю ее за талию: – Посмотри, какая ты уже стройная!
Минуту она лежит, не шевелясь, и я смотрю, как с каждым вздохом поднимается и опускается ее грудь. Цепочка на шее блестит. Мои руки скользят наверх.
– Вэй! – Она отталкивает меня в сторону. Ке-э смотрит на меня выразительно, а потом тихо говорит: – Ты ведь хотел измениться!
Но она не уходит. Когда я снова приближаюсь к ней и провожу пальцами по цепочке на шее, она не двигается. Кожа на ее шее гладкая и мягкая, и она так приятно пахнет! Я засовываю руку в ее бюстгальтер.
Но потом все кончилось.
– Перестань, – шепчет она и поднимается. Слышно лишь тихое шуршание, когда она застегивает одежду, потом каблучки ее туфель стучат по комнате. Она еще раз оглядывается, и дверь с щелчком закрывается за ней на замок.
На следующее утро снова раздается стук в дверь, за дверью стоит Ке-э и смеется как ни в чем не бывало. Вчера она обещала мне съездить вместе на почту, так мы сейчас и сделаем. Я хотел отправить письма и фотографии тем людям, которых я фотографировал в последние недели. Тетушка Ху. Дедушка Лю. Маленький ребенок, ужасно расплакавшийся, глядя на меня. Когда мы пришли на почту и я отдал свои письма, одно из них пошло по кругу среди изумленных почтовых служащих. Это то самое письмо, которое я хотел отправить мастеру Яню, и дело, видимо, было в его конверте.
– Кто это написал? – спрашивает один из них и показывает пальцем на адрес, приклеенный к конверту.
– Адрес? Его написал мастер Янь, – отвечаю я, – я его переклеил. Что-то не так?
Почтовый работник смеется:
– Ты что же, не заметил уникальной каллиграфии этой надписи?
Я не могу сдержать улыбки. Перед моим внутренним взором предстает картина: мастер Янь выводит для меня размашистыми, решительными иероглифами свой адрес на блокнотном листе, склоняясь над столом в своей пещерной квартире. А теперь здесь, несколько недель спустя, в сером пыльном почтамте, за сто километров оттуда, люди радуются, глядя на его прекрасную каллиграфию.
– Китай – потрясающая страна, – говорю я, поворачиваясь к Ке-э, но она углубилась в свой телефон и бросает на меня лишь рассеянный взгляд.
Следующие несколько дней мы вместе осматриваем достопримечательности, и Ке-э проявляет себя как терпеливый и неутомимый экскурсовод.
Самое интересное место здесь – храм на месте рождения Гуань Юй, одного из трех героев, с которыми я познакомился в Персиковой роще Чжоучжоу. Это здание не очень старое и не очень примечательное, но перед ним стоит засохшее деревце, о котором сказано, будто ему уже около двух тысяч лет. Интересно, видел ли сам Гуань Юй это дерево? Я кладу руку на сучковатую кору и представляю себе, что он, быть может, проезжал по тем же местам, где проходил и я: от Персиковой рощи через равнину Хэбэй, через цепи гор Янцюань, через плато Шаньси.
Вероятно, пыль не изменилась за все эти века, лишь названия и строения теперь другие. А молодой человек того времени нынче считается божеством.
Когда мы на такси возвращаемся в город, я замечаю маленькую фигурку на приборной панели: она красная с золотом, у нее есть борода и алебарда.
– Гуань Юй? – спрашиваю я, и Ке-э вместе с таксистом начинают смеяться.
– Еще бы, а кто же еще?
Вечером шестого февраля начинается Праздник весны.
Я счастлив, потому что с собой у меня пакетик с десятью тысячами петард, которым мог бы гордиться продавец на рынке у моста Синьцзян.
Сначала мы заезжаем к маме Ке-э и забираем ее брата. Ему слегка за двадцать, он носит тонкую бородку и питает страсть к оружию и татуировкам. Когда Ке-э рассказывает ему, что я люблю фотографировать, он бежит в свою комнату и возвращается оттуда с черным матовым мачете.
– Оно уже видело кровь, – заговорщицким голосом раскрывает он страшный секрет, и Ке-э со своей мамой закатывают глаза. У нас нет времени наслаждаться уютом квартиры, скоро мы опять сидим в такси.
Только после пятнадцатиминутной поездки в машине, когда мы уже в другой части города стоим перед дверью в другую квартиру, чтобы повидаться с отцом Ке-э, до меня доходит, почему мы так долго мотаемся: ее родители как раз оформляют развод. Бабушка открывает дверь и вздыхает:
– Он опять в постели.
– Мой отец сейчас неважно себя чувствует, – поясняет шепотом Ке-э и сразу становится очень бледной и несчастной, совсем непохожей на жизнерадостную девушку с пестрыми волосами и идеальной фигурой, с которой я познакомился когда-то в киноакадемии.
Прошло некоторое время, прежде чем открылась дверь и появился мужчина в серой пижаме. Когда я жму его руку, мне кажется, что он живет за стеклом – так аккуратны его движения и так тихо он говорит. Кажется, его любимая тема для разговора – чай. Угощая нас чаем пу-эр, он рассказывает о местах выращивания и процессах брожения. Когда я беру в руки стаканчик и хвалю прелесть его аромата, лицо хозяина слегка светлеет, и я замечаю, что Ке-э тоже выглядит более расслабленной.
Квартира хорошо обставлена, так же, как и у матери, и я решаю спросить, кем он работает. «Моя жена и я торгуем чаем», – говорит он с улыбкой, и почему-то меня это не удивляет. Он зажигает сигарету, и вот уже меланхоличная маска немного сходит с его лица.
Мы стреляем из ракетницы на заднем дворе, потом прощаемся с ним и отправляемся обратно в квартиру матери.
На кухне уже все готово к приготовлению цзяоцзы, маленьких равиоли, которые сегодня вечером будут совместно наполнены начинкой и съедены. Мне тоже можно наложить на несколько кружочков из теста начинку из свиного фарша с черемшой и свернуть тесто в руке. У меня получается не так красиво, как у других, и многие мои творения разваливаются в процессе готовки.
В девять часов снаружи поднимается шум от фейерверков. Я начинаю нервничать, но брат Ке-э небрежно машет рукой и растягивается на диване: мол, до полуночи еще куча времени. Мы грызем тыквенные семечки, пьем колу, смотрим новогодний концерт по телевизору и ждем.
К десяти часам уровень шума от салютов достигает силы, какую можно услышать на Рождество в среднем немецком городке. И когда, наконец, незадолго до двенадцати часов мы выходим в сверкающую ночь, чтобы запустить мой огненный венок, мне кажется, что я оказался на поле битвы – такой гром стоит вокруг.
Секунду я в панике: моя зажигалка отказывает, однако тут же в моей руке появляется новая. Ке-э улыбается: они с братом оба курят. Ровно без десяти секунд двенадцать я поджигаю фитиль. Он шипит – и первые из десяти тысяч петард выстреливают.
Ровно в полночь вокруг нас разверзается преисподняя.
Головокружительный
В первое утро года Крысы в ушах у меня все еще гудит вчерашняя ночь. Фейерверки грохотали, как артиллерийские снаряды, повсюду завывали сирены машин.
Это было здорово, но мой собственный фейерверк оказался совсем незаметным в общем шуме. Да, он трещал и стрелял некоторое время, но, когда я почти в два часа ночи пошел в постель, меня мучил неразрешимый уже вопрос: в самом ли деле фейерверк состоял из десяти тысяч петард?
Тряское такси везет нас по сонному городу, и вскоре мы стоим посреди люкса, полного людей с утомленными лицами – видно, что они не спали всю ночь. В комнате приятно постукивает маджонг, деньги двигаются по столам туда-сюда.
Кто-то предлагает мне пива, но я качаю головой и наливаю себе стаканчик колы.
– Ляйке никогда не пьет алкоголь! – с материнской гордостью сообщает Ке-э, это звучит так, будто это что-то из ряда вон выходящее.
Остальные непонимающе смотрят на меня. Я скромно пожимаю плечами, делаю глоток из моего стакана и приземляюсь на диван. Кола едва теплая и давно утратила свою кислинку. Я вспоминаю братьев Янг с их фондю-рестораном, там подавали горячую колу, еда дымилась на столе, а на улице было холодно. «Это сто́ящая идея», – сказали они мне тогда. Сколько времени прошло с тех пор?
Мне понадобилось больше недели, чтобы решиться покинуть Юньчэн.
– Утром мне надо уходить, – сказал я своей подруге во время нашего последнего ужина, поднимая стакан для праздничного тоста. Я уверяю их, что мне трудно покидать их и этот город. На моей тарелки лежат оболочки более дюжины креветок, обжаренных в соусе чили. Это очень вкусно.
Ке-э провожает меня до номера. Я спрашиваю ее, не хочет ли она зайти ко мне, но она, смеясь, отмахивается.
– Соберись и иди к ней так быстро, как только можешь! – приказывает она, подняв указательный палец. Потом она берет меня за руку. Рука ее мягкая и теплая. Она целует меня в щеку, поворачивается и уходит, а у меня остается чувство, что это было замечательное прощание.
На следующий день я проспал время выхода, точь-в-точь как три месяца назад в Пекине.
Голубое небо, и тяжелая поклажа. Я чувствую себя таким же опухшим и бессильным, как тогда, на мой двадцать шестой день рождения, когда я начал свой поход. Через два часа мучений я наконец добрался до соленого озера на западной окраине. Это символ города. Я останавливаюсь и смотрю вдаль на белую поверхность: она похожа на снежную равнину, на которой я мог бы установить палатку. По ту сторону я различаю черные точки. Подойдя поближе, я вижу рабочих, которые с помощью длинной подвижной конвейерной ленты достают из озера соль и собирают ее в большие кучи.
Интересно, знают ли они, что находятся под защитой Гуань Юя? Древняя легенда, которой уже более тысячи лет, рассказывает о том, что его дух однажды появился над этим озером и прогнал демона, который то и дело срывал добычу соли. В благодарность местные жители построили для него храм – это был важнейший шаг на его карьерной лестнице от генерала до божества.
Через озеро проходит тоненькая дорожка. «Почему бы нет?» – думаю я. И вот уже я иду между холмами из соли и сухими участками земли, между брошенными велосипедами и дымящимся мусором. Иногда, когда солнце попадает в воду в белом венке, я представляю себе, как сказочно выглядело это место когда-то.