Я спрашиваю его о ползущей женщине, и он машет рукой.
– Она сумасшедшая! – говорит он с кривой ухмылкой. – Просто игнорируй!
Сумасшедшая? Эта мысль как-то не пришла мне в голову. Разве сумасшедшие надевают перчатки и наколенники, прежде чем ползти куда-нибудь?
– Она сумасшедшая, – повторяет мужчина, заметив мою растерянность. Для большей убедительности он крутит пальцем у виска.
– Но… разве тогда мы не должны ей помочь?
– Не мы, а власти! И они уже это делают, иди спокойно дальше!
На прощание он еще раз крутит у виска, кивая в сторону женщины, и поднимает большой палец, показывая на меня. Потом он уезжает, и я слышу лишь скребущие звуки, исходящие от ползущей женщины, и шум приближающейся машины.
Я тихо шепчу: «Простите» – и фотографирую ее. Когда она и в этот раз не поднимает головы, я прохожу дальше своей дорогой, в провинцию Ганьсу. Интересно, сколько еще идти? Двадцать километров? Тридцать?
Мой первый ужин в Ганьсу превращается в осаду. В сумерках я прошел через границу провинции и порадовался дорожным табличкам, ставившим точку на моем пребывании в Шэньси («Вы покидаете Шэньси – счастливого пути!») и приветствующим в Ганьсу («Вы входите в мирную провинцию Ганьсу!»).
Потом я зашел в первую же гостиницу в деревне и заказал себе блюдо, стоящее первым в меню. Лапша, как всегда. И вот меня начали осаждать. Сначала показывается больше дюжины детей. Они прижимают снаружи к стеклу свои носы и комментируют все, что я делаю. Я слышу их высокие голоса через стекло:
– Он ест лапшу!
– Он пьет колу!
– У него борода!
Хозяин бежит к двери и как бы с гневом прогоняет их, но я говорю ему, что они совсем мне не мешают. Скорее наоборот. Я выхожу, они идут следом.
– Дядя, а почему ты не останешься в нашей деревне? – спрашивают дети, когда я перебираюсь на левую сторону улицы, чтобы видеть встречные машины. Но прежде чем я успеваю ответить, из маленького рта вылетает следующий вопрос:
– Почему ты идешь по неправильной стороне улицы?
Один из старших мальчиков стонет от досады на такую неосведомленность:
– Ну это же и так понятно! – Он важно смотрит на остальных. – У них там за границей движение на улицах в другую сторону!
– О! – удивляются все.
Я разрешаю им проводить себя до киоска вблизи деревни и надеюсь после отправить их домой. Но от них не так-то просто отделаться. Разве я не хочу сфотографироваться с ними? Я прошу маленького мальчика, который все время молчал, помочь мне.
– Ты можешь полминуты стоять прямо и не двигаться?
Он сияет и отчаянно кивает.
Пока я устанавливаю камеру на штатив, мы смотрим друг на друга. Наша фотомодель уже убежала вперед, чтобы встать около двери киоска. В опускающихся сумерках, при свете, падающем из окошка и двери, здание похоже на огромный фонарь.
– Сейчас! – кричу я, кнопка спуска щелкает, и все замирают.
Тридцать секунд – это долго. Мальчик не шевелится. Наконец камера щелкает во второй раз, и раздается дюжина возгласов, когда картинка появляется на дисплее камеры. Я зову малыша обратно.
…На следующее утро я впервые в жизни просыпаюсь от петушиного крика. Я лежу в своем спальном мешке на нарах в задней комнате аптеки. Через оконные щели пробивается зеленый свет.
Попрощавшись с супружеской парой, у которой ночевал, я купил провизию на долгий день пути. С тех пор как я вышел из Сиань, дорога поднялась на тысячу метров выше, и, судя по карте, мне предстоит сегодня пройти через перевал и добраться до протяженной низменности, которая доходит до Пинлян. Только когда я вышел из деревни, мне пришло в голову, что ее название Фэйцзин означает «Летающее облако». Я смотрю наверх, но небо совершенно чистое.
Впереди показываются отвесные скалы. Они становятся все выше и массивнее, и дорога врезается в них своими большими изгибами. С каждым метром дорога все круче идет вниз. Видимо, я подхожу к перевалу. Мимо меня проносятся машины, многие из тех, кто движется вниз, просто включают нейтральную передачу и катятся под горку. На поворотах водители сигналят, грузовики заносит при маневрах, я от страха вжимаюсь в скалу.
Только один раз мне навстречу попадается пешеход: у него длинные волосы и борода, в руках он держит тканевую сумку и посох. Человек похож на героя из старого гонгфу-фильма. Наемный рабочий? Бродяга?
Мы поравнялись, он благожелательно оглядывает меня, и когда я наконец спрашиваю, как далеко до города, улыбается и очень вежливо отвечает:
– До Цзиньчан еще примерно десять километров.
Потом он идет дальше, а я останавливаюсь со странным ощущением. Почему он использует слово «километр», а не «ли»?! Почему он не говорит на диалекте? Почему его одежда кажется такой чистой?
Я осматриваю себя: на моей одежде осела пыль последних трех с половиной тысяч ли. Я снова поднимаю голову, но мужчина исчезает за поворотом. Последний раз качнулась его сумка, и вот его уже нет. Я пытаюсь представить, кем он мог быть. Наверное, странником?
В Шанхае стоит памятник такому человеку. Его звали Юй Чуньшунь. В конце восьмидесятых он прошел пешком через всю страну. Он шел целых восемь лет. В июне 1996 года он хотел пересечь засохшее озеро Лоб-Нор в Синьцзян, попал в песчаную бурю и умер от жажды. В его дневнике я часто встречал слово «воля», и я все думал, не означало ли оно для него нечто большее, чем принуждение себя делать что-то неприятное.
Стены гор не сплошные, иногда они расступаются, и я вижу долины в буйном цвете розовых и белых персиковых и абрикосовых деревьев. Я любуюсь ими издалека, пока не дохожу до забора с надписью «ПЕРЕЛЕЗАТЬ ЗАПРЕЩЕНО». Конечно, я перелезаю и осторожно пробираюсь в поисках дороги через долину. Скоро от звуков шоссе и грохота цивилизации не остается и следа. Щебечут птицы, жужжат шмели. Благоухают цветы плодовых деревьев, нежные, как снежинки.
«И вот я пришел в Персиковую рощу», – мелькает в моей голове, и я вновь ясно представляю себе героев Троецарствия в тот момент, когда они клялись друг другу в вечной дружбе. Почти пять месяцев прошло с тех пор, как мы с Чжу Хаем были вместе в Чжоучжоу.
Я бросаю свой багаж, расстилаю коврик и ставлю ботинки. Стельки и носки надо просушить. Я осматриваю ступни и выясняю, что правая идет на поправку: на том месте, где был грибок, постепенно появляется рубец. Левая выглядит похуже, на пятке ссадина. Я осматриваю ботинок и ужасаюсь: подкладка отклеилась. Я долго щупаю ее и так и сяк, потом ложусь отдохнуть и моментально забываю о своей проблеме.
Лежу себе под абрикосовыми деревьями и слушаю пение птиц, к чему мне волноваться? Легкий ветерок гладит деревья и траву. Я снимаю футболку и оглядываюсь: никого нет. Расстегиваю штаны и снимаю их. Потом трусы. Лежу голый в долине. Солнце не жарит, оно греет.
Это происходит само собой. У меня нет представлений, образов, потребностей и желаний. Я не ищу просветления. Долина и я – мы здесь одни. Здесь тепло и светло, пахнет абрикосами и персиками. Я растворяюсь в мире и засыпаю.
Венок из цветов
В маленьком городке Цзиньчан я остаюсь на два дня. Городок уютно располагается на реке среди равнины, похожей скорее на длинную долину. С обеих сторон возвышаются горы.
Я отношу ботинки на рынок и расспрашиваю всех о сапожнике. Искомый тип обнаруживается сидящим в тени под брезентовым навесом, он вместе со своим коллегой поджидает клиентов. Из уголка его рта свисает сигарета. Я рассказываю ему, что случилось. Он рассматривает подкладку моего ботинка и предлагает обшить ее кожей.
– Кожей?!
– Не волнуйся, она очень мягкая, – успокаивает он, но я все равно боюсь и ухожу от него.
Лучше я еще денек похожу в шлепанцах и посмотрю город. Я посещаю даосский храм, который называется дворец Ван-му. В нем я фотографируюсь с тремя бородатыми монахами и одной монахиней и рассказываю им о своем друге мастере Яне, с которым я познакомился за тысячу километров отсюда в горном храме Хочжоу. Я до сих пор пью чай, который он мне подарил.
В горе под храмом расположены камеры с буддистскими статуями. Их называют Пещеры тысячи Будд. Они древнее династий Тан и Суй, они были созданы в пятом веке, во времена династии Северной Вэй, когда империя была еще раздроблена.
Зайдя в пещеры, я невольно стараюсь шагать тише. Статуи таинственно мерцают в темноте. Мне с трудом верится, что они смогли столько всего пережить: гонение буддистов императором Тан У-цзун, монгольские завоевания двенадцатого века, Культурную революцию. Мне бы хотелось сфотографировать их, но, когда я достаю свою камеру, мне резко говорят, что для этого необходимо иметь разрешение.
Я возвращаюсь на рынок, к сапожнику, и вручаю ему свои ботинки. Он кивает: для него это задача на одну сигарету: нож, ножницы, клей, молоток, иголка и нитка так и снуют, он явно знает свое дело. Между тем вокруг нас собираются люди, которые интересуются моими планами. Когда я говорю, что собираюсь в Пинлян, мне тотчас сообщают, что автобусы отходят туда каждый час.
Я выхожу на следующее утро. Я иду по шоссе через долину на северо-запад. Ремонт ботинок прошел не совсем гладко, но, если надеть две пары носков, то можно и потерпеть.
Улица широкая, машин на ней почти нет. Я вдруг слышу высокие голоса за спиной, оборачиваюсь и вижу детей. Они смеются. Те, что постарше, подходят спросить, что я тут делаю. Они приглашают меня на свое излюбленное место, к рыбному пруду. Он расположен среди оранжерей, ниже по течению реки. Рыбой тут давно не пахнет, но это не важно. Две маленькие девочки разгуливают вокруг с моими лыжными палками, остальные сидят рядом со мной у пруда. Мы болтаем обо всем на свете.
Красивая ли у меня сестра? Да, очень.
Иностранцы действительно пьют так много молока? Ну больше, чем китайцы, особенно в детстве.
Какого я роста? Буду ли я еще расти? Метр девяносто два, и я перестал расти в четырнадцать лет.
Идти все время пешком скучно? Иногда.
Скучаю ли я по дому?..