В последний день нашего совместного похода у учителя Се появляется еще одна возможность посмеяться надо мной. Я разделся по пояс, чтобы загореть перед следующей встречей с Джули. Мы идем по узкой дороге, по обеим сторонам тянется галька пустыни. Учитель Се идет вслед за мной и время от времени отпускает едкие замечания.
– Маленький шельма! – восклицает он. – Когда я смотрю на твои бедра, мне хочется съесть двойную порцию жареной свинины!
Или:
– Что это там бултыхается? Кола или шоколад?
Впрочем, однажды он крикнул кое-что другое:
– Осторожно, машина!
Я слышу шум мотора и сдвигаю свою кабутце немного в сторону, и в следующее мгновение мимо меня проносится грузовик. Он везет деревянные ящики, несколько дюжин. И прежде чем до меня доходит, что это пчеловодческая машина, все вокруг наполняется пчелами.
– Учитель Се!!! – ору я, в панике бросаю ручки кабутце и со всей мочи несусь в глубь пустыни. Я размахиваю руками, чтобы стряхнуть пчел. Мои ноги несут меня, как крылья, каменистая земля так и летит под ними, я думаю лишь о том, чтобы не споткнуться.
Каждый раз, когда я хочу замедлить темп, позади тотчас раздается громкое злобное жужжание. Откуда-то издалека доносится звонкий смех учителя Се.
– Эй! Что ты там делаешь? – кричит он мне, когда я наконец успокоился. Я сажусь на корточки, обхватив руками колени, пот течет с меня рекой, правая щека пульсирует от укуса. Каждый шорох заставляет меня вскакивать.
– Боюсь! – реву я в ответ.
– Кого?! Этих маленьких пчелок?!
Я вижу, как он закуривает сигарету и прислоняется к тележке. Он выглядит совершенно спокойным.
– Возвращайся, маленький шельма, – кричит он, – они тебя не тронут!
Гномик и голубой огурец
Поезд несется в сторону Цзяюйгуань. Напротив меня сидит мужчина и пожирает лапшу быстрого приготовления из красного бумажного стаканчика. На этикетке написано «Мясо, обжаренное в масле», и у меня перед глазами портрет Великого кормчего Мао. Говорят, это была его любимая еда.
Я прислоняюсь к прохладному стеклу. Мимо проносится Гоби. Чем дольше я смотрю на нее, тем ужаснее она мне кажется: желто-коричневая, сухая, бесконечная.
Я слышу крик и вижу продавщицу напитков, протискивающуюся по коридору со своей тележкой. Я покупаю у нее колу и прислоняю бутылку к виску. Голова взрывается, щека отекла. Я смотрю в окошко и пытаюсь себе представить, как мы с учителем Се шли через эту пустыню, но мне это не удается.
– Ляйке! – сказал он на прощание. – Ты мой любимый шельма! Такой большой мальчик, голова полна принципов, а сам убегаешь от крошечных пчелок – мне это очень нравится!
– Ты смеешься надо мной, учитель Се.
– Нет, я серьезно. Заботься о своем брате и скажи ему, чтобы он тоже хорошо заботился о тебе!
Рубен. Я смотрю на телефон. Пришло сообщение от моей университетской подруги Липин из Пекина: она забрала его из аэропорта, отправила в гостиницу отсыпаться, а затем посадила на поезд в Цзяюйгуань. Поездка длится тридцать три часа.
Я делаю большой глоток колы. Мимо проносится Гоби, похожая на окаменевший океан. Я смотрю на ее твердые волны и медленно начинаю понимать, почему, когда я шел по ней пешком, она не казалась мне такой страшной: я шел маленькими шагами и не видел всей ее мощи.
Я приезжаю в Цзяюйгуань и весь день провожу в своем гостиничном номере за просмотром «Макгайвера». В городе идет строительство нового металлургического комбината, приехали иностранные специалисты, вся гостиница полна немцев. Они живут здесь уже несколько месяцев, зарплата хорошая, но город чужой. Я замечаю у них то же ощущение потерянности, какое было у трех молодых англичан в Тяньчжу.
Вечером мы все собираемся в баре: немецкие инженеры, их филиппинские подружки, переводчица и я. Это похоже на генеральное собрание всех иностранцев в Цзяюйгуань. Филиппинки танцуют, немцы прижимают бутылки пива к животу, свет приглушен, и гремит музыка. На стене висит реклама пива «Хайнекен». Я чокаюсь с остальными колой, думая при этом о пустыне и об оазисах, о Великой стене и о крепости, а еще о том, что завтра приедет мой брат Руби и я ему все это покажу.
Я опоздал на вокзал на пятнадцать минут. Таксист провожает меня до зала, откуда выходят приезжие. Я прошу его подождать и бегу к выходу. Полным-полно народу, чемоданов, рюкзаков и больших клетчатых лавсановых сумок, которые можно встретить в любом китайском поезде.
Руби нет и следа. Впрочем, вскоре я его замечаю. Мне помогают большой черный рюкзак, шорты, сандалии и оранжевая рубашка. Она мне очень хорошо знакома. Он стоит на широкой лестнице перед входом на вокзал, руки в карманы, и смотрит на сумеречный город.
– Гноми-и-ик! – кричу я ему.
Иногда я забываю, как я выгляжу сам. Он осматривает меня с головы до ног, ухмыляется и говорит:
– Старик, мало того, что ты опаздываешь, ты еще и появляешься в образе Чака Норриса!
Следующие дни напоминают мне каникулы: мы заказываем еду себе в номер и смотрим видео, общаемся с немецкими инженерами и посещаем достопримечательности этого города. У нас случается неприятность из-за того, что мы гуляем по Великой Китайской стене. Какой-то мужчина требует, чтобы мы спустились вниз, и разгневанно втолковывает нам, что мы портим культурное наследие, и мне ужасно противно и стыдно, потому что я знаю, что он прав. Я прикидываюсь, как будто я не понимаю по-китайски.
– Не притворяйся, – говорит он с презрением, – я видел тебя на вокзале. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю!
Вечером мы едем на такси и видим толпу народа, собравшуюся на островке безопасности. Людей очень много, по ним видно, что произошел несчастный случай. На следующий день я спрашиваю другого водителя, что там произошло, и он отвечает лаконично:
– Несчастный случай. Восемнадцатилетняя девушка.
– Что с ней? – Я вспоминаю Лили.
– Сбил нетрезвый водитель. Через неделю она должна была поехать на юг, чтобы учиться там, но, когда она сидела на траве со своим другом, пьяный водитель протаранил ее.
Он останавливается и вздыхает:
– Так она и лежала – тело отдельно, голова – отдельно. На дороге в разных местах.
Я перевожу все это Руби, и когда заканчиваю, замечаю гнев в глазах водителя, который смотрит на меня в зеркало заднего вида.
– Знаешь, что самое ужасное в этой истории? – спрашивает он меня и тут же сам отвечает на свой вопрос: – Водителем был сын высокопоставленного чиновника!
– Ох, – говорю я.
Он испытующе смотрит на меня:
– Ты знаешь китайский. Ты, наверное, понимаешь, как тут все у нас происходит, да?
– Ты хочешь сказать, что его не накажут?
– Конечно, нет! Семья заплатит за него немного денежек – и все.
– О, черт!
– Да, о, черт! Я как подумаю о том, что чувствуют родители этой девушки… – Костяшки его пальцев белеют, когда он впивается в руль.
Через пару дней мы уезжаем из Цзяюйгуань. Полтора часа мы трясемся в чреве поезда на северо-запад, а потом он изрыгает нас в небольшом городке Юймэнь. Здесь есть всего несколько улиц и немного старых домов. Мы направляемся в отель, где я оставил свою кабутце. Он стоит на окраине города, повернувшись спиной к пустыне.
– Как ты думаешь, мы найдем здесь огурец? – спрашивает Рубен, и я отвечаю:
– Конечно, – хотя я и сам сомневаюсь в этом.
«Огурец» – это название мы придумали для трехколесных грузовых велосипедов, на которых многие крестьяне перевозят свои товары. Два года назад, когда Рубен был у меня в гостях, мы купили себе такой и мотались на нем от Ханчжоу до Шанхая. Велосипед был зеленый, как лягушка, и за шесть дней, пока мы на нем катались, ломался шесть раз, такой нам попался огурец.
Поиски проходят тяжело. Хотя в Юймэнь и есть рынок сельскохозяйственной техники и машин, но он запрятан в пыли одного из задних дворов, и выбор там маленький. К тому же все стоит дорого.
– Может, нам стоит оставить эту идею? – говорит Рубен, угрюмо оглядываясь по сторонам. Я-то знаю, он хочет идти пешком.
– Я обещал папе, – объясняю я. – Расстояния нам предстоят немаленькие, погода стоит жаркая, а ты не привык к долгой ходьбе.
Перед нами стоят два продавца, показывают грузовой велосипед и вопросительно смотрят на нас. На головах у нас соломенные шляпы. Это тоже по совету отца, это солнце его беспокоит.
– Это вообще не настоящий огурец, – недоволен Рубен, тыча пальцем в шаткое средство передвижения.
– Почему же?
– Он голубой, а не зеленый.
Мы покупаем голубой огурец за четыреста юаней. Я сажусь в кузов, и Рубен везет нас по городу. Люди смотрят нам вслед еще более удивленно, чем обычно. В супермаркете мы покупаем набор для бадминтона и в подарок получаем два арбуза. Мы возвращаемся в гостиницу, ложимся на кровати, едим йогурт и смотрим диски.
– Давай договоримся, – говорю я, – если в пути ты почувствуешь себя нехорошо или захочешь отдохнуть, ты сразу мне скажешь об этом, и мы поедем в гостиницу. О’кей?
Он кивает.
– Наслаждайся, – говорю я ему, – завтра будет жарко и пыльно, а у нас не будет белого постельного белья.
Он смеется. Я по его глазам вижу, что он не хочет больше смотреть сериалы. Ему нет дела до договоренностей, он хочет в пустыню.
На следующее утро мы привязываем кабутце к голубому огурцу. Мой отец звонит и говорит взволнованным голосом:
– Берегите себя, мои сыновья.
Я решил не говорить ему, как мы переутомились, потому что всю ночь смотрели сериалы. Несколько сотрудников гостиницы стоят у входа и наблюдают, как мы собираемся. На прощание мы машем им шляпами, а они смеются. Мы решили не связываться с главной дорогой, а двинуться через деревни.
Я иду пешком, мой брат едет на огурце. Наш путь лежит через роскошные зеленые поля. Подсолнухи высотой свыше двух метров склоняют перед нами свои головы. Кто-то неправильно подсказывает нам дорогу, и мы приходим к развалинам фабрики. Потом мы идем мимо коноплянника и заговорщицки смеемся.