Позади остался оазис Шаньшань. Я хорошо его вижу. Я вижу его деревья, постройки, площадь в центре, вокруг которой стоят самые высокие дома, как будто люди, собравшиеся мирно побеседовать. Его населяют по большей части уйгуры, и, как многие другие оазисы, он живет за счет сельского хозяйства и туризма. Здесь выращивают фрукты и хлопок, а еще здесь есть песчаная пустыня, в которую туристы отваживаются приезжать лишь на полноприводных машинах.
Я рад, что мне не придется пересекать это песчаное море. Мне нужны улицы, грунтовые дороги, тропинки, а главное, люди. Дядя Шен написал мне. Его выписали из больницы в Урумчи, предполагают аллергическую реакцию.
Ву Цзян вернулся домой в Шэньси. Мы прошли вместе тридцать километров, ели фасоль из банки, а потом дыню, которую получили в подарок от старого крестьянина. По дороге мы болтали и шутили, а когда добрались до Шаньшаня, то я проводил его на такси до вокзала.
Я сижу на дюне несколько минут, а потом беру свои вещи и решаю зайти в пустыню поглубже. Мой навигатор со мной. Я иду по дюнам вверх и вниз, ощущаю то холод, то тепло песка под ногами, и вдруг, взглянув на город, спрятанный под куполом тумана, ясно вижу то, что искал.
Место, с которого не видно ничего лишнего, – лишь пустыня и небо над ней.
Когда я покидаю Шаньшань, идет дождь. Кабутце давно уже не катилась так легко, как сейчас: я отдавал ее в мастерскую для капитального ремонта. Я чувствую себя отдохнувшим. Два дня я ничего не делал, только ел и гулял по городу. Я позвонил Джули, она вернулась в Мюнхен и очень занята, потом мы сможем поговорить подольше.
Вечером я прихожу в небольшой, но очень многолюдный городок. Здесь есть рынок, на котором прорва товаров, и продавцы орут на всю улицу. Я и кабутце протискиваемся сквозь толчею, привлекая такие же взгляды, как и везде на своем пути. Не важно, где я иду – в горах Шаньси или по плоской Гоби, через городок с одним-единственным рынком или по большому городу, – одни смеются, другие показывают на меня пальцем, третьи шепчутся, четвертые недоверчиво косятся. Я же дружелюбно улыбаюсь всем и спрашиваю, как пройти к гостинице.
Я захожу в указанное строение, где пожилая дама вежливо объясняет, что, хотя у нее есть свободные комнаты, она не может меня приютить по причине, которую я едва ли смогу понять. Я спрашиваю ее, не могла бы она для меня сделать исключение, и тогда дама после колебаний протягивает мне свечу и ключ. Я нахожу свой номер, открываю дверь, несколько раз безрезультатно жму на выключатель и сажусь на кровать.
Заходит парень с зажигалкой. Он зажигает мою свечу и извиняется за неудобства, из его слов я наконец-то узнаю, что случилось: во всем городе нет электричества, так как проводятся технические работы.
Свеча горит.
На обесточенный город опускается синяя ночь, люди собираются в свете фар, в комнату пробирается запах шашлыка. Я лежу на кровати и пишу эсэмэс Джули, описывая романтичность ситуации.
Потом я засыпаю.
К счастью, для приготовления уйгурских нанов электричество ни к чему. На следующее утро я останавливаюсь на обочине и наблюдаю, как молодой человек крутит в воздухе лепешку из теста, пока она не становится тонкой и круглой. Потом он прижимает ее к стене глиняной печи изнутри, ждет несколько секунд и достает обратно. Получается золотой дымящийся нан. Это мой. Я удерживаю его двумя руками, а во рту распускается букет из вкуса теста, печи и целой страны.
День так же нежен, как мякоть нана. На улице тепло, и мои ноги идут сами собой. Они несут меня вниз по проселочной дороге, мимо маленьких уйгурских деревушек, в которых я вижу мечети и коробки домов, состоящие из решетчатых стен и крыши. Юноша, говорящий по-китайски, объясняет мне, что в них сушат изюм.
Я замечаю еще кое-что, от чего уйгуры еще больше начинают нравиться мне: почти в каждом доме есть крытая веранда. Крыша чаще всего сделана из деревянных балок, с них свисает виноград, а под ней, в сладкой тени, стоит кровать.
Чем дальше я ухожу от города, тем меньше становятся деревни и тише звуки. Вот и последняя деревня осталась у меня за спиной. И вот уже я тащу кабутце по дороге через поле.
И вот передо мной они: Пылающие горы. Это не настоящие горы, а красные голые холмы. Складки и линии на них имеют такую резкую форму, что, кажется, будто они горят. Пылающие горы знаменательны тем, что большинство китайцев романтизируют их. Они упоминаются в старинной легенде «Путешествие на Запад», повествующей о монахе, который тысяча триста лет назад отправился в Индию, чтобы найти там буддистские сутры. Речь идет не об историческом персонаже Сюаньцзан, который действительно проходил здесь, а о легендарном герое, в которого он впоследствии превратился. В романе времен династии Мин он попадал в различные приключения в сопровождении духов-помощников. Пылающие горы описывались там как место, в котором стояла такая сильная жара, что через них нельзя было пройти. И тогда его помощник, царь обезьян Сунь Укун, своим магическим веером охлаждал их.
Я вступаю на грунтовую дорогу. Она проходит вдоль ущелья через все горы. Склоны ущелья крутые и голые, а где-то глубоко внизу заметен тоненький ручеек, на берегу которого виднеется зеленая растительность. Она кажется крохотной и нежной, как начало всякой жизни.
Искусство
В конце ущелья, на высоком его склоне расположена деревня. Я подхожу к ней и вижу забор, а рядом билетную будку. Мне навстречу выходит молодая женщина, на голове у нее фуражка, на шее висит связка ключей. Вся она кажется необычайно подвижной. Она радушно говорит:
– Добро пожаловать в ущелье Туюй!
Она рассказывает мне, что за деревней находятся пещеры со старинной буддийской настенной живописью. Но сейчас их нельзя посмотреть, потому что они сильно повреждены и там ведутся реставрационные работы.
Когда я разочарованно поворачиваю назад, она останавливает меня: не только пещеры, но и сама деревня достойна посещения! Видел ли я когда-нибудь исконное уйгурское поселение? Я стою перед билетной будкой и оградой и вспоминаю маленькие деревушки на своем пути. Разве их нельзя назвать «исконными»?
Билет в деревню стоит пятьдесят юаней. Экскурсовод показывает мне дом с большой деревянной верандой, где я могу провести ночь. Еще одна зеленая купюра в пятьдесят юаней покидает мой карман. Я оставляю свой багаж, и мы отправляемся гулять по деревне. Она крошечная. Дома из глины, дома из камня, внутренние дворики. Экскурсовод показывает мне кабель, протянутый между домами.
– Раньше здесь не было электричества, – говорит она, – деревня была практически отрезана от внешнего мира.
– А как люди добывали себе пропитание?
– Земледелием, виноградниками, кроме того, вели натуральный обмен с соседними деревнями.
В центре стоит мечеть, которая кажется слишком большой для такой скромной деревни.
– Это было первое, на что потратили местные жители деньги, полученные от туризма, – говорит экскурсовод и значительно кивает, – здесь живут очень религиозные люди.
Сама она относится к народу хуэй. Это большое преимущество, объясняет она, так как в культурном плане она стоит между ханьцами и уйгурами и понимает как тех, так и других. Я вспоминаю, как Якуб ругал двуличных представителей хуэй. Я спрашиваю ее, соблюдает ли она рамадан, и она говорит, что ее работодатель не очень положительно относится к тому, что она целыми днями ничего не ест: «Это вредно для здоровья». Она приводит меня к месту, возвышающемуся над деревней, и показывает на дом с деревянной верандой.
– Семья, у которой ты остановишься, первая пошла навстречу прогрессу, – говорит она, значительно поднимая брови, – и сейчас это самые богатые люди в деревне.
Я смотрю на ущелье, на мечеть, на крошечные домишки рядом с ней и на Пылающие горы на горизонте. Куры кудахчут, кто-то что-то пилит, воздух наполнен тихим дыханием деревенской жизни. Я не единственный гость здесь. Когда я сажусь на веранде за низенький столик, ко мне приходит молодой человек. У него мягкие черты лица и высокий голос, он представляется мне как Лиу Венкиан, студент художественной академии в Сиане.
Он пришел сюда, чтобы писать эту деревню. Он с пониманием относится к моему путешествию и говорит:
– Хорошо, когда можно посвятить такому занятию свое время.
Хозяйка приносит нам лапшу и чай, мы сидим на ковре при свете лампочки, вокруг нас лежит спящая деревня.
– Я завидую тебе, – говорю я Лиу Венкиану, и он удивленно поднимает на меня глаза.
– Почему же?
– Ты можешь изображать вещи так, как ты хочешь. Например, с электрическими проводами или без них.
Он смеется.
– Для моих картин это не так важно. Я пишу настроение.
Он всегда мечтал стать художником, но его семья была бедной. В четырнадцать лет он бросил школу и начал искать работу, вкалывал на стройках и фабриках, везде, где мог заработать денег. В свободное время он писал и пробовал поступить в художественные институты, и ему повезло: его приняли в художественную академию в Сиане. С тех пор он ездит по стране в поисках мотивов.
Он интересуется, бывал ли я когда-нибудь ограблен. Я качаю головой, и он улыбается: с ним это часто случалось. Наверное, потому, что он выглядит таким молодым и безобидным. Впрочем, теперь он научился защищаться.
– Сколько же тебе лет, маленький Лиу?
– Тридцать один.
Я чуть не подавился. На вид ему можно дать чуть за двадцать.
– Ты женат?
– Нет.
Мы замолкаем и едим свою лапшу. Потом он снова начинает рассказывать. Проблема в том, что его не одобрили родители подружки. Она риелтор и хорошо зарабатывает, а он то немногое, что зарабатывает, тратит на краски и холсты и постоянно разъезжает по стране.
– Но она знает, что я никогда не уезжаю надолго и всегда возвращаюсь к ней, – говорит он.
Наутро, когда я прощаюсь с пожилой супружеской парой – хозяевами дома с верандой, мой друг художник уже стоит перед мольбертом. Я встаю рядом. Его картина выполнена в широком формате, на ней много цве