– Ужас! Я от него ничего подобного не ожидала! – Я действительно не ожидала от уважаемого всей Москвой проктолога ничего подобного и после Пулькиной истории мгновенно перестала его уважать. – А теперь? Что теперь-то? Он тебе звонит или как в воду канул?
– Как же, канет такое дерьмо в воду! Всплывает каждые полчаса!
– То есть? – не поняла я.
– Телефон оборвал! Пришлось мобильный отключить, так он в больницу звонит.
– И что говорит?
– Долдонит одно и то же – о всепрощении говорит! Главное в жизни, Пульхэрия, – всепрощение! – проговорила она бархатным баритоном Аркадия Серапионовича. – А потом хлюпает в трубку.
– Ты его любишь? – вдруг спросила я.
– Чего? – презрительно переспросила подруга – она даже картошкой обожглась. – Ты ведь знаешь, я никого и никогда не любила. Я на это не способна. Больше всего меня поражает то, что он променял меня на старуху! Помнишь, когда ты Кронского застала в лифте с крашеной блондинкой? Ты тоже не могла успокоиться, как он тебя мог променять на нее! Нет, я поняла бы, если они изменяли бы с достойными женщинами! А так получается, что мы ничем не лучше этих коров и высушенных старух и, значит, опускаемся до их уровня. Вот что больше всего меня задевает! – призналась она. – Пошел он к черту, этот Эбатов! Что у тебя-то стряслось?
И тут стихийная неукротимая вулканическая лава изверглась из меня в полной мере (в течение часа), после чего Пулька сказала:
– Дурак! Разводись и даже не переживай! Какая с ним может быть жизнь, когда он сам не знает, чего хочет, и к тому же ревнует?! Что?! До смерти ему в рот смотреть? Да это все равно что добровольно в тюрьму попроситься! Ты подумай: в старости тебе и вспомнить будет нечего, кроме ревности Власа. Ужас!
– Меня совесть мучает. Он так много сделал для моих родственников...
– Ой! Я тебя умоляю! Что он сделал-то! Привез-отвез? Он же не пожертвовал ради спасения жизни какого-нибудь твоего родственника почкой, скажем?
– Не-ет, – изумленно протянула я.
– Вот и успокойся. Он твой муж и возить твоих родственников – его прямая обязанность! Ты, Машка, как с луны свалилась!
– Точно! Пусть он катится на все четыре стороны! Вот как был противным в детстве, таким и остался! Правильно говорят: первое впечатление всегда самое верное, – и Влас мною тут же был забыт. – А что у вас еще-то произошло?
– Мои родители тоже разводятся.
– Что?! – Я не верила своим ушам. Пулькины родители не могли расстаться – у них был самый крепкий брак среди всех предков нашего содружества. Их совместную жизнь подогревали общие интересы, работа, идея, в конце концов.
И как оказалось, именно из-за этой самой идеи Вероника Адамовна с Аполлинарием Модестовичем решили разойтись.
Вот что мне рассказала Пульхерия.
После того как Аполлинарий Модестович пошел на крайнюю меру, прибереженную на самый исключительный случай, и дал взятку директору краеведческого музея города Кишковерстска, после того как супруги на месяц арендовали ячейку для хранения драгоценного ребра в коммерческом банке и, покинув бескрайние российские просторы, отправились в дивные дали вольной Украины, в надежде привезти потомка Гоголя – таксидермиста Миколу Тарасовича Яновского для проведения анализа ДНК, события разворачивались следующим образом.
Гоголеведы благополучно добрались до одиноко стоящей хаты недалеко от хутора, что и по сей день находится близ Диканьки, постучали в дверь, но им никто не открыл. Они до глубокого вечера прыгали возле мазанки, залезали на какие-то перевернутые вверх дном кадки, пытаясь рассмотреть в малюсенькое окошко, действительно ли потомка нет дома или он просто не желает им открывать дверь. Но только «глянули звезды» и «месяц величаво поднялся на небо», Пулькины родители заприметили вдалеке приближающееся чудовище ростом больше двух метров – волосатое, с медвежьей головой.
– Сюда! – крикнул Аполлинарий Модестович и, приподняв бочку, запихнул туда супругу – сам спрятался в кадке, что стояла рядом.
Тяжелые шаги снаружи звучали все отчетливее. Чудовище направлялось прямо к хате потомка величайшего русского писателя. Веронику Адамовну разобрало любопытство. Она не выдержала и, приподняв бочку, попыталась удостовериться – неужели и вправду медведь открывает дверь Миколушкиной хаты? Бочка пробежала метра два, потом опрокинулась, и Вероника Адамовна оказалась лицом к лицу с чудовищем.
– Шо таке? Маты моя ридна! – испуганно воскликнуло чудовище голосом Миколы Тарасовича Яновского.
– Аполлинарий Модестович! Вылезайте! Это Миколуфка в фкури медведя! – в неописуемом восторге крикнула она.
– О! Кацапье поганое привалило! – недобро проговорил праправнук Гоголя. – И шо в кухвы позализалы?
– Куда-с? – не понял гоголевед.
Предок указал на бочки, вошел в хату и закрыл за собой дверь.
– Миколуфка, пусти нас!
– Мы приехали-с за тобой! – кричали наперебой супруги, но потомок Николая Васильевича и не думал их пускать.
Гоголеведы снова забегали вокруг мазанки, стучали в дверь и заглядывали в крохотное окошко – там, внутри, при свечке, таксидермист Микола вплотную занялся шкурой медведя.
Так прошел еще час – супруги хоть и находились в постоянном движении, однако ночной холод давал о себе знать, и Аполлинарий Модестович отчаянно забарабанил в дверь.
– Шо надо?
– Миколуфка, пусти нас, или мы тут околеем, – слезно просила Пулькина мать.
– Да шоб вы облидинилы, москали негодные! Шоб вам на том свити черти вси чупрыны пообжигалы!
– Миколуфка, мы понимаем твое негодование! Ты весь уодился в своего великого пьедка! Так же ненавидифь чиновничество и бюокатию! Но повей, мы обо всем договоились! Вся литеатуйная Москва ждет тебя, затаив дыхание!
– Идить, умойтесь наперед! Сдалася мени ваша Москва заскорузлая!
И тут вдруг супруги поняли, что потомок ехать никуда не желает и вряд ли они его уговорят.
– Хоть бы волосок с его головы съезать для анализа! Хоть фто-нибудь в Москву пьивезти! – воскликнула Пулькина мамаша, достав из сумочки носовой платок.
– Нам непременно нужно попасть внутрь-с! – решил Аполлинарий Модестович и опять забарабанил в дверь, но потомок великого писателя уж не обращал на незваных гостей никакого внимания, а, будто издеваясь, громко пел песни – так, чтоб снаружи слышно было:
– Не женися на богатiй,
Бо вижене з хати,
Не женися на убогiй,
Бо не будеш спати.
Оженись на вольнiй волi,
На козацькiй долi... [1]
Супругам казалось, что песне этой не будет конца. На улице уже светало, когда Микола Тарасович затянул свою любимую (так же громко и монотонно) – о том, как его «со сранья маты побудыла» и в то время как «маты» «ши з ракамы взварыла», он с кем-то «пийде по сыру картошку».
В шесть часов утра на пороге появился он сам и, предусмотрительно закрыв дверь на ключ, решительными шагами подошел к кухвам. Через мгновенье гоголеведы услышали звук, похожий на тот, как если бы включили водопроводный кран под сильным напором.
– Баночка! Нужна баночка! – в крайнем возбуждении прокричала Вероника Адамовна, видимо, надеясь осуществить анализ ДНК путем сравнения мочи потомка и соскоба с ребра его знаменательного предка. Однако, к великому сожалению, баночки не оказалось.
– Пусти нас, Миколуфка! – не отступала Вероника Адамовна.
– Влизлы свыньи в хату, да и лапы на стол сують! – отвечал «Миколуфка», собираясь снова исчезнуть за дверью.
– Микола Тарасыч, если не хочешь в Москву ехать, так дай хоть с головы несколько волосков состричь для анализа-с! – взмолился Аполлинарий Модестович.
– Дулю вам, а не чуб! – довольно грубо сказал праправнук Гоголя и изобразил комбинацию из трех пальцев. – О, сатанинське наваждение! Шоб вас тарантасом переихало! Шоб вам всю жизнь камнями давытыся! – прокричал потомок и плюнул в гоголеведов. И тут произошло чудо – Вероника Адамовна каким-то непостижимым образом изловчилась и на лету поймала плевок носовым платком.
Усталые, окоченевшие, но счастливые, Аполлинарий Модестович с Вероникой Адамовной поплелись прочь от хаты потомка великого русского писателя, автора бессмертного «Портрета». Теперь у них была возможность сравнить плевок Миколы Тарасовича с соскобом драгоценного ребра, которое дожидалось их в ячейке московского коммерческого банка.
– Представляешь! За плевком в такую даль ездили! – Пулька залилась гомерическим смехом и, выключив диктофон с речью праправнука Гоголя (ее родители записывали каждое его слово для будущих поколений), налила нам еще по стопке разведенного спирта.
По приезде в Москву супруги сломя голову помчались делать экспертизу драгоценного ребра, кинулись анализировать его с не менее драгоценным плевком Миколы Тарасовича Яновского с носового платка Вероники Адамовны Дерюгиной.
Вердикт был таков: Микола Тарасович Яновский не является потомком великого русского писателя Николая Васильевича Гоголя, автора бессмертной «Пропавшей грамоты». Когда Пулькина мамаша узнала результат, лицо и шея ее покрылись пурпурными пятнами, руки задрожали, и она рухнула заживо прямо на пол в кабинете того самого специалиста, который посмел сказать подобную гадость ей в глаза.
Придя в себя после того, как Аполлинарий Модестович на пару с гнусным неквалифицированным специалистом обрызгали ее водой, подобно тому, как ретивая хозяйка при глажке пересушенного белья прыскает на него изо рта, Вероника Адамовна повторила знаменитую, ставшую крылатой, фразу Станиславского:
– Не вейю!!! – сказала она это так враждебно, так категорично – поистине с тремя восклицательными знаками, чем ввела в крайнее замешательство неквалифицированного специалиста. Аполлинарий Модестович поспешил взять ее под локоть и буквально силой вытащил из кабинета.
Придя домой, Пулькина мамаша молчала в течение двух часов. Муж наблюдал за ней с беспокойством. И вдруг, первый раз за всю совместную жизнь, Вероника Адамовна, которая отличалась кротким, спокойным характером, посмела поднять на мужа голос: