Наконец врач нашла одного водителя, который, хоть и успел уже «проводить» Старый год, но еще был вполне вменяемый, к тому же почти земляк Вероники – это и решило проблему. На огромной скорости они под жалобные крики Вероники за полчаса преодолели расстояние в семьдесят километров до ближайшей больницы.
Больница была местная, муниципальная, и потому не отличалась медицинскими возможностями и квалификацией персонала, но выбора не было: везти сейчас пострадавшую в Багдад в советский госпиталь (а это пять часов пути) в таком состоянии не представлялось возможным.
К счастью или нет, но в больнице оказался один доктор, обучавшийся в Киеве, и, хотя он был хирургом по костям и ожогов лечить не мог, сразу сказал:
– Везите в Москву, и чем быстрее, тем лучше! У нас с такими ожогами не выживают: ни специалистов, ни медикаментов для этого нет! Везите!
К рекомендации, конечно, прислушались, но самолет на Москву уже улетел в этот вечер, следующий же ожидался через пять дней. А виза, а направление, а билеты? Проблема казалась неразрешимой!
Веронику поместили под полог из простыней в детской ожоговой палате, где находились с десяток детей. В палате не умолкал детский плач и громкая чужая болтовня мам и бабушек, а еще стоял непередаваемый дурман из смеси запахов лекарств и гниющих ран. Одна из пожилых курдянок тихо подошла к кровати Вероники, осторожно коснулась обгоревших белых кудрей, встала на колени на полу у кровати и молилась всю ночь. Кто знает, может быть, именно ее молитвы помогли всем решить вопрос по перевозу Вероники сначала в Багдад, а затем и в Москву.
Первые три дня она находилась между жизнью и смертью, но в сознании в этой бедной больнице. Лежать она могла только на животе, потому что вся спина была лишена кожи. К концу вторых суток ее решили перевязать сухими бинтами, так как никаких мазей достать не смогли. В бреду этого кошмара Вероника легко согласилась подписать документ о том, что несчастный случай произошел дома по ее собственной вине – неосторожно обращалась с бытовым прибором. Ей трудно было сообразить, что этим она отказалась от материальной компенсации по контракту и спасла руководство участка от ответственности. Когда помощь понадобилась ей, никто из них не вспомнил о её поступке.
В палате было шумно, персонал понимал только арабский или английский языки. Ни того, ни другого Вероника не знала. Конечно, в школе она учила английский, но кто после школы может говорить на этом языке? И все же с трудом она составила какую-то фразу для дежурного доктора, по крайней мере, он тут же выполнил ее просьбу – перевел ее в отдельную палату. Но и этих двух суток нахождения в переполненной палате хватило, чтобы подхватить в свои обширные раны стафилококк.
Наконец, врачи решили, что Веронику можно перевозить, а женщина-врач из поселка добилась в посольстве решения о вылете в Москву. По приезде в Москву ее должна была встречать скорая помощь из ожогового центра имени Вишневского. Что сыграло роль в изменении первоначального плана неизвестно: опоздание самолета, плохая договоренность или, как склонна думать Вероника, судьба, но машина из ожогового центра не стала ждать, и прилетевшую в сопровождении мужа и маленького сына больную на носилках никто не встречал. Нерастерявшиеся работники аэропорта вызвали скорую из института Склифосовского, которые забирали всех. Так на два месяца Вероника поселилась в ожоговом отделении института скорой помощи. Эти врачи помогали всем: в палате на двенадцать человек лежали и учительница, спасавшая от загоревшегося газового баллона своих десятиклассников, и бездомная с обмороженными конечностями, и две жертвы коммунальных разборок. Теперь была еще и сгоревшая Снегурочка. Эта Снегурочка так звонко кричала на первой, самой страшной перевязке, когда без наркоза с нее снимали похожие на лейкопластырь квадратики ткани вместе с отмирающей кожей, что заведующий отделением, много повидавший в таком страшном месте, в шутку предположил:
– Прямо певица у нас тут появилась! Звонко поешь!
– Я и правда певица… – всхлипывая, пролепетала больная.
Она была самой «тяжелой» в палате. Женщины, как могли, во всем ей помогали: кормили с ложечки, меняли «утку» и простыни, а еще шутили, рассказывали анекдоты, громко смялись и плакали вместе в дни перевязок. Сергей два месяца заботливо ухаживал за ней. С утра готовил еду для Вероники в доме друзей, приютивших его в Москве, затем ехал в Склиф (так по-простому называли институт Склифасовского) через пол Москвы, чтобы кормить Веронику с ложечки (руки у нее не действовали). А потом отправлялся за покупками, чтобы снова готовить для больной жены. Все это не могло вернуть прежнюю привязанность и любовь в семью, но общая большая беда и благодарность мужу за преданность несколько сблизила супругов. Доктор Татьяна Александровна оказалась удивительной женщиной и замечательным врачом. Когда спустя два месяца, перенеся операцию по пересадке кожи со своей же ноги, Вероника перед выпиской сокрушалась, что с такими шрамами она с двадцати семи лет должна забыть об открытых платьях и пляже, доктор заметила:
– А ты вообще в курсе, откуда мы тебя вытащили? Там уж точно пляжи тебе были бы не нужны! Когда тебя привезли, спустя неделю после ожогов да еще без оказания необходимой помощи, у тебя была угроза остановки сердца от отсутствия калия в организме. А ты о шрамах! Радуйся, что ты жива!
Веронику выписали двадцать девятого февраля, два месяца они с мужем ничего не сообщали родителям, не хотели пугать.
Теперь им предстояло как-то объяснять свое молчание, а главное, преждевременное возвращение, ведь ехали они как минимум на два года! При встрече родители, конечно, удивились их приезду, и щадящий рассказ о происшествии взволновал их, но Веронике показалось, что мама как-то уж очень спокойно выслушала все это. Только через два дня, когда понадобилось делать перевязку, и мама увидела реальный масштаб травмы, Вероника поняла, почему она в первый день была так спокойна: мама и представить не могла, насколько серьезны повреждения. Маме стало настолько плохо, что теперь уже ей потребовалась скорая помощь.
«Мне не надо было сейчас приезжать», – корила себя Вероника, – нельзя родителей подвергать таким испытаниям».
Но что сделано, то сделано. Маму постепенно убедили, что все позади, и скоро все оставшиеся ранки затянутся. Успокоить себя Веронике было труднее. Она никогда не считала себя лучше других, но и хуже быть не любила, а потому такие заметные шрамы ее очень сильно угнетали. Впереди было лето, и теперь ей пришлось очень сильно потрудиться над летним гардеробом, ведь с этого момента все открытые летние платья были не для нее. К тому же она любила нравиться мужчинам, что же будет теперь? Ей же всего двадцать семь!
Впрочем, она привыкла, как всегда, после короткой паники, принимать твердые решения: «Что ж! Не могу ходить в открытых платьях – буду шить такие закрытые, что выглядеть они будут эффектнее сарафанчиков!» Почти все вещи она шила себе сама, и поэтому проблемы с поиском подходящих платьев не было.
Вскоре муж Сергей стал готовиться к возвращению в Ирак, и, что удивительно, в этот раз Вероника с готовностью и даже с каким-то рвением собиралась последовать за ним, только чуть позднее, когда все ранки заживут.
Сергей улетел в марте, а Вероника сначала отвезла сына к маме Сергея в Калужскую область (в поселке контракта в Ираке не было школы, а Максиму в сентябре пора было идти в первый класс), а затем в конце мая вернулась в Ирак. К приятному удивлению Вероники здесь ее уже знали: легенда о сгоревшей Снегурочке распространилась по всем советским контрактам, поговаривали, что она вряд ли выживет, а тут – вот она сама, вернулась веселая и красивая! Что ж, Вероника всегда любила внимание, она с детства мечтала о сцене. Как только она приехала в поселок, их снова переселили в кувейтский домик с удобствами, а так же предложили работу, что по контракту мужа делать были не обязаны. Всего три должности для женщин считались в поселке привилегированными: библиотекарь, заправщица на АЗС и диспетчер в автоколонне; эти места передавали друг другу по очереди жены прораба, главного инженера и старшего механика. И вдруг место диспетчера предложили Веронике! Эта была весомая прибавка к заработку мужа, но Вероника понятия не имела, что это за работа. «Не Боги горшки обжигают!» – решила бесстрашно она. Две недели бесплатной стажировки – и азы профессии освоены. Правда, прибавилась еще одна проблема: с рабочими-арабами надо было общаться на их языке! Они, конечно, кое-что понимали и даже говорили по-русски, но учить хотя бы необходимый набор слов и фраз Веронике все же пришлось и очень быстро. Со временем она будет свободно общаться и с курдами, и с арабами, и с египтянами на какой-то чудовищной смеси языков. Они научатся прекрасно понимать друг друга и не только разговаривать о работе, но и обмениваться интересной информацией о жизни друг друга. Например, однажды произошел такой диалог между двадцатилетним Магди и Вероникой:
– Мадам Вероника, я хочу показать тебе фото моей будущей второй жены.
– Магди, тебе ведь только двадцать, а твоей первой жене – восемнадцать, у вас двое детей. Зачем тебе вторая жена?
– Ну, во-первых, она молодая, ей пятнадцать. И папа сказал: «Пусть будет вторая жена». Потому что нужны еще дети, и работы по дому много, – пояснил Магди.
Вероника возмутилась:
– Но зачем так много детей, их же надо кормить, одевать, учить, как ты заработаешь столько денег?
В ответ Магди перевел разговор на русских:
– Это у вас, у русских, один или два ребенка, видно у ваших мужчин силы нет.
– Неправда, – взвилась Вероника, – это мы, женщины, не хотим больше детей, мы хотим учиться, работать, ходить в театр, путешествовать. Это мы решаем, сколько детей будет в семье!
– Ну вот! – резюмировал Магди, – Я же говорю – у русских мужчин силы нет!
Вероника тогда еще не знала слова «менталитет», но понимала, какая разница в мировоззрении у них, посланцев Советского Союза, и местных жителей, перестала спорить и доказывать, а больше старалась слушать и наблюдать.