Заполнили собор великие князья,
И стар и млад - одна семья.
Цари у алтаря - на сцене,
И сонм теней, как на арене,
И вьются херувимы из детей,
Амуры тож - не без затей.
Театр и церковь - до высот вселенских
И бездн кромешных.
Цари меж тем, затеяв спор,
Ведут опасный разговор.
«Какая слава у меня была б, -
Сказала весело Екатерина,
Моложе становясь и хороша, как Фрина, -
Когда бы заточил меня он в монастырь
Молиться за него и соблюдать посты? -
Царь Петр безгневно усмехнулся,
А Третий в злости запоздалой изогнулся. -
Сыны России возвели меня на трон...»
«Нет, в Вавилон, - раздался стон, -
По праву и природе быть блудницей.
Зачем еще соделалась царицей?»
«России во спасенье! Женщины, как век,
Страстям подвержен человек.
С царей, как с воина во поле,
Спроси державной воли.
Иначе государь, как вор,
Посеет смуту и раздор,
Что ныне сотрясает государство,
С явленьем новым мертвеца на царство,
Чья окровавленная тень
Упала на плетень!»
«О милосердный бог! - воскликнул Павел Первый,
Величия исполненный и нервный. -
Роль Гамлета играл полжизни я,
Решая горестно загадки бытия,
У трона матери, муже-цареубийцы,
Не смея с подлостью сразиться
Из благородства, - доброхот!
Таков ли был безумный Дон-Кихот?
Я не отрекся, предан матерью и сыном,
Расстался я, безвинный, с миром.
И ныне я в Раю и рад,
Что вас нещадно гложет Ад!»
«А черт не так уж страшен, как его малюют, -
Съязвила мать на шутку злую. -
На свете не один монарх
Не может жить и править, как монах.
Куда важней его служенье:
Я сеяла в России просвещенье,
Как Петр Великий, следуя во всем
Его примеру - в малом и большом!»
Тут Павел выступил, царь-рыцарь,
За честь свою сразиться
С одним из сыновей,
Но тот, как встарь, с ним справился скорей,
Не вынув даже шпаги,
Без помыслов высоких и отваги,
На миг представ в толпе теней,
Пылающих в когтях чертей.
«Я не хотел, но долг державный
Превыше, - сын заговорил преважно, -
Химерами, как рыцарь, увлечен,
Наполеону царство уступил бы он,
Чтоб кончить дни на Мальте или в Риме,
И царство зверя восторжествовало б в мире.
Но Провидению угодно было то,
Чтоб я взошел немедля на престол
Европу возродить в годины злые,
Ко славе и могуществу Россию,
С расцветом всех искусств, что с именем моим
Век назван золотым!»
«Все это было бы прекрасно, без сомненья,
Когда б не дух свободы!» - с возмущеньем
Воскликнул Николай (у брата трон
Перехватил без крови он,
Но, смуту породив нежданно,
Он потопил в крови восстанье).
«Брожение в умах с тех пор
Не утихало, - ропщет Хор. -
И бесы закружились над страной,
Гонимы отовсюду Сатаной.
Как ныне вновь слетается их стая,
Что туча без конца и края...»
Но свет из поднебесья просиял,
Нездешний, лучезарный, как кристалл!
Разверзлись своды, возносясь до неба,
И, как жилище бога света Феба,
В неизмеримой вышине возник чертог,
Как света дивного исток.
«То Рай!» - цари в восторге прошептали.
«Нет, Ад! - про то иные уж прознали. -
Над преисподней высится дворец,
Гордыни Люцифера и трудов венец.
А у подножия, где луг зеленый, - Рай,
Как милый сердцу сельский край!»
О, чудеса! В неимоверной высоте,
Где свет сияет в несказанной чистоте,
Как птицы, ангелы кружатся,
Встревоженные, и чего же им бояться?
Иные на врата садятся
У райских кущ, и ими пробужден
Апостол Петр вздыхает: «Сон
Послеполуденный зачем прервали?
Как в вечности миг сладок, если б знали!»
«Святой! Не поворчать не можешь ты.
Сон сладок в юности, как и мечты, -
Один из ангелов ответствовал премило. -
Знамение! Восстали из могилы
Усопшие цари и чинят суд.
Не твой ли это труд? -
И ангел изогнулся плавно. -
Смотри! Собор святых Петра и Павла,
Святилище царей,
Он весь в лучах негаснущих свечей,
Несущихся, как свет небесный Бога,
Из Люциферова чертога!»
«Что ж вновь задумал сей неукротимый Дух? -
Святой склонился к размышленьям вслух. -
Безустали, в трудах изнемогая,
Чертог вознес повыше Рая,
Куда он вызвал старых мастеров
Из райских сфер и адовых кругов,
Чтоб их наследье сохранить нетленным,
Чарующе, извечно вожделенным;
Пылают здесь их память и восторг,
Всего прекрасного исток!»
«Святой! - взмолились ангелы. - О Сатане ли
Ведешь ты речь? Мы разумели,
Что Сатана и Люцифер - лицо одно,
И зло творить Деннице суждено...»
У райских врат предстал апостол Павел.
«Святой! - воззвал он весело. - Ты ныне вправе
Меня здесь выпустить на луг.
Ведь я не пленник и твой друг!»
«А, римлянин! Соскучился о битвах?» -
«Легко ли вечность проводить в молитвах?»
Вкушая радость редких встреч,
Святые повели такую речь,
Что даже ангелы впадали в удивленье,
Пожалуй, и в волненье.
«Да, верно, Люцифер не Сатана.
Ведь сущность в имени дана!» -
«Он демон, претерпевший измененья
С языческих времен и превращенья
От всяческой хулы и клеветы,
Дитя любви и красоты!» -
«Ужели он Эрот, мальчонка резвый,
В делах любовных милый и предерзкий?» -
«Он возмужал в скитаньях без конца.
Теперь он, видно, мастер, весь в отца!»
«И он-то соблазнитель Евы,
Невинной в женах девы?
И простодушного Адама?
С ним, верно уж, не оберешься срама!» -
Зарделись ангелы, из тех,
Кого влечет, как тайна, первородный грех,
О чем так много говорилось всуе,
Что даже и святым взгрустнулось.
«Так, что же, Люцифер не Сатана?» -
Святые словно пробудились ото сна.
«Дух возмущенья, Дух растленья -
Две ипостаси, без сомненья,
Как церковь учит, Сатаны!» -
«А Люцифер, что, без вины?» -
«Нет, Люцифер - Дух возмущенья;
За ним повсюду Дух растленья:
Соблазн и грех -
Его призванье и успех!» -
«Да, вся история - то сфера
Не Сатаны же, Люцифера.
Он князь земного бытия,
Как здесь - мои края!»
«А бес вещал, как сын зари пленился Евой,
Нагой, прелестной в женах девой, -
Апостол Павел даже крякнул, так, слегка, -
Из света соткал он шелка.
Как юная жена преобразилась!
И наготы Адама устыдилась,
Сияя прелестью волненья и мечты,
Любовь и символ красоты!»
«Святой! - взмолился Петр. - Что Ева, как Венера?
Сей образ неудачен для примера!»
«Что делать? - Павел отвечал. - Увы!
Все женщины от века таковы.
Адам, смущенный, взволновался тоже.
Лужок, цветами убранное ложе,
Влечет его, укромный уголок,
Куда жену, как мог, он уволок.
«Адам! Что это? Похищенье?» -
Смеялась Ева в восхищенье.
И бес здесь был. Он изумился всласть,
Обретший над людьми такую власть,
Какой у Бога нет
И гасит даже Люциферов свет.
И Сатаной в космической пустыне
Явился он в своей гордыне.
Прислужник Люцифера и палач,
Он сеет на Земле разврат и плач.
По человечеству справляет тризны,
Лишив его, как Рая, и отчизны!»
«Что ж ныне происходит на Земле,
Погрязшей искони во зле?» -
Апостолы со светом дивным в взоре
Явились, словно бы воочию, в соборе.
Цари, собравшись вместе все впервые,
К тому ж, кажись, совсем живые,
Рядясь в блистательный наряд,
Признали сбор за маскарад
И закружились в танце
В веселом и печальном трансе;
Глаза едва полуоткрыты - страх
Пугает вновь оживший прах.
«Нет, право, что же это? -
Вновь юная стоит Елизавета;
Когда придет ее пора,
Взойдет на трон как дщерь Петра. -
Причуда? Ассамблея в церкви?
Отец! Могу ль глазам я верить?
Здесь явь, иль детства наши сны?»
«То бал у Сатаны! -
Царевич Алексей степенно
Возник из тьмы застенка,
Где провалился прямо в Ад,
А думал, в райский сад. -
Шабашем ведьм его зовут иначе.
Соблазн и грех - для высшей знати!»
«А, сын, что восхотел в цари
Ценой предательских интриг,
Чтоб только рушить без оглядки
В России новые порядки! -
Царь Петр, нахмурясь, воспылал,
Бросая взор на пышный бал. -
Царей сих не было б в помине,