9. И когда он сказал так, юноша Васеттха и юноша Барадваджа обратились к Блаженному и сказали: “Чудесны, Господин, слова твоих уст, чудесны! Как поднимают оброненое, открывают скрытое, на путь выводят заблудшего, вносят свет во тьму, дабы могли видеть ясно зрячие, так и ты, Господин, разъяснил нам итину многообразными путями. К Блаженному, Закону и Братству мы прибегаем ныне. Да примет нас Блаженный, как учеников, верных последователей от сего дня и навеки!”
СУТРА О ШАРИПУТРЕ И ЯКШЕ
Так я слышал. Однажды Бхагаван пребывал в Голубиной лощине. Вместе с ним там были Шарипутра с Маудгальяной. Как-то раз в лунную ночь достопочтенный Шарипутра, только что побрив голову, сидел под открытым небом и был погружен в сосредоточение. В это время шли с севера на юг двое якшей-приятелей по какому-то своему делу. Увидели они достопочтенного Шарипутру, и говорит один якша другому: “Ох, и хочеться мне, приятель, дать этому шраману по голове.” — “Оставь, приятель, — говорит другой якша. — Не нападай ты на шрамана. Этот шраман могучий, мощный, сверх обычного сильный.” Hе внял якша приятелю, ударил достопочтенного Шарипутру по голове. И таков был удар, что слона ростом в семь или в семь с половиною локтей в землю бы вогнал или макушку бы горы раздробил. Hо якша вдруг завопил: “Горю, горю!” — и тотчас провалился в преисподнюю. И узрел великий Маудгальяна своим дивным, чистым, сверхчеловеческим оком, как якша наносит, достопочтенному Шарипутре удар по голове. Узрев это, он пришел к достопочтимому Шарипутре и спросил его: “Все ли у тебя, друг, в порядке, всего ли тебе хватает, не болит ли что у тебя?” — “Все у меня, друг мой Маудгальяна, в поряке, всего мне хватает, голова только побаливает.” — “Чудесно, друг мой Шарипутра, необычайно, друг мой Шарипутра! Как ты могуч, достопочтенный Шарипутра, и сверхобычного силен! Тебя ведь некий якша по голове ударил, да так, что слона ростом в семь или в семь с половиною локтей в землю бы вогнал или макушку бы горы раздробил, а у тебя только голова побаливает!” — “Чудесно, друг мой Маудгальяна! Hеобычайно, друг мой Маудгальяна! Как ты могуч, достопочтенный Маудгальяна, и сверх обычного силен! Тебе даже якшу видно, а я ничего такого не вижу!” Услыхал Бхагаван дивным, чистым, сверхчеловеческим слухом разговор этих могучих мужей. И, узнав об этом, Бхагаван тогда воскликнул:
“Если мысль, подобно скале,
Hеподвижно и прочно стоит,
Прелестью не прельщаема,
Гневом не раздражаема,
Если так освоена мысль —
Hе поддастся боли она.”
ВАЙДЕХИКА СУТТА
Так я слышал. Однажды Бхагаван прибывал в городе Шравасти с большим собранием монахов-бхикшу. В Шравасти, — сказал он как-то монахам, — жила когда-то хозяйка, по имени Вайдехика. Хозяйка Вайдехика, монахи, пользовалась хорошей славой: “Кротка хозяйка Вайдехика, тиха хозяйка Вайдехика, миролюбива хозяйка Вайдехика”. Эта хозяйка Вайдехика, монахи, имела служанку по имени Кали, которая была ловка и старательна, и свою работу исполняла хорошо.
И вот служанке Кали, монахи, пришла мысль: “Моя госпожа пользуется хорошей славой: “Кротка хозяйка Вайдехика, тиха хозяйка Вайдехика, миролюбива хозяйка Вайдехика”. Не проявляет что-ли моя госпожа своего внутреннего гнева, или у нее нет его? Или я исполняю свою работу так хорошо, что госпожа не высказывает своего гнева? А что будет, если я поставлю ей испытание?” И служанка Кали, монахи, встала раз, когда уже был день (совсем светло). Тогда сказала хозяйка Вайдехика служанке Кали; “Эй, ты, Кали!” — “Что, госпожа?” — “Как же ты встаешь, когда уже день?” — “Это ничего, госпожа”. — “Как ничего, дурная ты служанка, если встаешь, когда уже день”, сказала она сердито и недовольно, и сморщила свои брови. Тогда пришла служанке Кали мысль: “Моя госпожа имеет внутри гнев, только не выказывает его. Так как я исполняю свою работу хорошо, она не высказывает внутреннего гнева, который у нее есть. А что будет, если я поставлю ей испытание посильнее?”
И вот, монахи, служанка Кали встала раз еще позже. Тогда хозяйка Вайдехика сказала служанке Кали: “Эй, ты, Кали!” — “Что, госпожа?” — “Как же ты встаешь, когда уже день?” — “Это ничего, госпожа”. — “Как ничего, дурная ты служанка, если встаешь, когда уже день”, сказала она сердито и недовольно. Тогда пришла служанке Кали мысль: “Моя госпожа имеет внутри гнев, только не проявляет его. Так как я исполняю свою работу хорошо, она не проявляет гнев, который у нее есть. А что будет, если я поставлю ей испытание посильнее?”
И вот, монахи, служанка Кали встала раз еще позже. Тогда хозяйка Вайдехика сказала служанке Кали: “Эй, ты, Кали!” — “Что, госпожа?” — “Как же ты встаешь, когда уже день?” — “Это ничего, госпожа”. — “Как ничего, дурная ты служанка, если встаешь, когда уже день”, сказала она сердито и недовольно. Тогда схватила хозяйка, сердитая и недовольная, дверную подпорку, ударила ею Кали и проломила ей голову. Служанка Кали, с разбитой головой, из которой текла кровь, обратила на свою хозяйку внимание соседей: “Смотрите, уважаемые, на дело кроткой, смотрите, уважение, на дело тихой, смотрите, уважаемые, на дело миролюбивой! Кто из вас свою единственную служанку за то только, что она встала, когда уже был совсем день, в гневе и недовольстве ударить дверной подпоркой и проломит ей голову?” И вот, монахи, хозяйка Вайдехика получила постепенно дурную славу: “Хозяйка Вайдехика — сертидая, хозяйка Вайдехика — беспокойная, хозяйка Вайдехика — не миролюбивая”.
Так, монахи, и иной монах совсем кроток, совсем тих, совсем миролюбив, до тех пор, пока его ушей не коснутся неласковые слова. Но если, монахи, ушей коснутся не ласковые слова, он должен заявить себя кротким, выказать себя тихим, показать себя миролюбивым. Я не назову, монахи, кротким такого монаха, который кроток и выказывает кротость только для того, чтобы получить пищу, одежду, постель и лекарство в случай болезни. Почему? Потому что такой монах, когда он не получает ни одежды, ни пищи, ни постели, ни лекарства в случае болезни, не будет кроток и не выкажет кротости. Я называю кротким, монахи, такого монаха, который кроток и проявляет кротость, почитая Дхарму, высоко держа Дхарму, уважая Дхарму. Поэтому, монахи, вы должны учить: мы будем кроткими и будем проявлять кротость, потому что мы чтим Дхарму, высоко держим Дхарму, уважаем Дхарму”.
СУТРА О ВОПРОСАХ ОКЕАНСКОГО ЦАРЯ НАГОВ
(На санскрите: Арья сагаранагараджа парипричха намамахаяна сутра
На тибетском: Рhаgs-pа klu’i rgyal-pо rgya-mtshos zhus-pa zhes-bya-ba thegs-pa- chen-po’i mdo)
Низко кланяюсь Будде и всем бодхисаттвам. Так я слышал однажды:
Бхагаван с великой общиной в тысячу двести пятьдесят бхикшу и со множеством бодхисаттв-махасаттв были в жилище Сагара-нагараджи. И тут Бхагаван проповедовал Сагара-нагарадже:
“Владыка нагов (Те, кто произнесут четыре духовных изречения тем самым произнесут восемьдесят четыре тысячи учений. Какими они должны быть? Вот какими:
Замечательно проникновение в неистощимое учение бодхисаттв-махасаттв о невечности всех самскар,
Замечательно проникновение в неистощимое учение бодхисаттв-махасаттв о страдании от всех дхарм при осквернении.
Замечательно проникновение в неистощимое учение бодхисаттв-махасаттв об отсутствии индивидуального Я у всех дхарм.
Замечательно проникновение в неистощимое учение бодхисаттв-махасаттв о спокойствии ушедшего от дурной участи.
Владыка нагов! Те, кто произнесут эти четыре духовных изречения, тем самым произнесут восемьдесят четыре тысячи учений”.
Бхикшу и бодхисаттвы обрадовались и прославили проповедь Бхагавана.
Закончена Благородная сутра махаяны о вопросах Сагара-нагараджи.
Перевели на тибетский язык, проверили и составили
индийский ученый Сурендрабодхи и переводчик Джнянасена.
Перевел с тибетского А. Ю. Матвеев. 1991 г.
ГАВИ СУТТАКороваАнгуттара Никая IX.35
(Перевод с английского Дмитрия Ивахненко по переводу с пали Тханиссаро Бхикху)
Предположим, что одна горная корова — глупая, неопытная, незнакомая со своим пастбищем, не умеющая бродить по скалистым горам — подумала бы: “Что, если я пойду в направлении, в котором я никогда не ходила, чтобы поесть траву, которой я еще никогда не ела, попить воду, которую я еще никогда не пила!”. Она подняла бы заднее копыто, не поставив твердо переднее, и (в результате) не отправилась бы в направлении, в котором она никогда не ходила, чтобы поесть траву, которой она еще никогда не ела, попить воду, которую она еще никогда не пила. А что касается места, где она стояла, когда к ней пришла мысль: “Что, если я пойду в направлении, куда я еще никогда не ходила … чтобы попить воду, которой я еще никогда не пила”, она не возвратилась бы туда благополучно. Почему? Потому что она глупая, неопытная горная корова, незнакомая со своим пастбищем, не умеющая бродить по скалистым горам.
Аналогично бывает, что монах — глупый, неопытный, незнакомый со своим пастбищем, не умеющий: входить и пребывать в первой дхьяне: восторге и удовольствии, рожденными непривязанностью, сопровождаемыми направленной мыслью и оценкой — не придерживается этой темы, не развивает ее, не занимается ей, не закрепляется в ней. К нему приходит мысль: “Что если я, с успокоением направленной мысли и оценки, войду и останусь во второй дхьяне: восторге и удовольствии, рожденными собранностью, объединении осознания, свободном от направленной мысли и оценки — внутренней уверенности”. Он оказывается неспособен … входить и оставаться во второй дхьяне … К нему приходит на ум: “Что если я … войду и останусь в первой дхьяне … Он оказывается неспособен … войти и остаться в первой дхьяне. Его называют монахом, который соскользнул и упал с обеих сторон, как горная корова, глупая, неопытная, незнакомая со своим пастбищем, не умеющая бродить по скалистым горам.
Но предположим, что одна горная корова — мудрая, опытная, знакомая со своим пастбищем, умеющая бродить по скалистым горам — подумала бы: “Что, если я пойду в направлении, в котором я никогда