12. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не подвергается столь полному разрушению. Существует ведь, досточтимый, другое свое “я” — божественное, имеющее форму, состоящее из разума, наделенное всеми большими и малыми частями, не знающее ущерба в жизненных способностях. Ты не знаешь, не видишь его. Я знаю, вижу его. И вот, досточтимый: поскольку это свое “я” разрушается и гибнет с распадом тела, не существует после смерти, постольку, досточтимый, это свое “я” и подвергается полному разрушению. — Так некоторые учат о разрушении, гибели, уничтожении живого существа.
13. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не подвергается столь полному разрушению. Существует ведь, досточтимый, другое свое “я”, которое, всецело преодолев сознание форм, избавившись от сознания противодействия, отвлекшись от сознания множественности, достигает уровня бесконечности пространства и мыслит: “Пространство бесконечно”. Ты не знаешь, не видишь его. Я знаю, вижу его. И вот, досточтимый, поскольку это свое “я” разрушается и гибнет с распадом тела, не существует после смерти, постольку, досточтимый, это свое “я” и подвергается полному разрушению”. Так некоторые учат о разрушении, гибели, уничтожении живого существа.
14. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не подвергается столь полному разрушению. Существует ведь, досточтимый, другое свое “я”, которое, всецело преодолев уровень бесконечности пространства, достигает уровня бесконечности разумения и мыслит: “Разумение бесконечно”. Ты не знаешь, не видишь его. Я знаю, вижу его. И вот, досточтимый, поскольку это свое “я” разрушается и гибнет с распадом тела, не существует после смерти, постольку, досточтимый, это свое “я” и подвергается полному разрушению”. Так некоторые учат о разрушении, гибели, уничтожении живого существа.
15. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не подвергается столь полному разрушению. Существует ведь, досточтимый, другое свое “я”, которое, всецело преодолев уровень бесконечности, разумения, достигает уровня отсутствуя чего бы то ни было и мыслит: “Не существует ничего”. Ты не знаешь, не видишь его. Я знаю, вижу его. И вот, досточтимый, поскольку это свое “я” разрушается и гибнет с распадом тела, не существует после смерти, постольку, досточтимый, это свое “я” и подвергается полному разрушению”. — Так некоторые учат о разрушении, гибели, уничтожении живого существа.
16. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не подвергается столь полному разрушению. Существует ведь, досточтимый, другое свое “я”, которое, всецело преодолев уровень отсутствия чего бы то ни было, достигает уровня, где нет ни сознания, ни отсутствия сознания, и мыслит: “Это несет покой, это возвышенно”. Ты не знаешь, не видишь его. Я знаю, вижу его. И вот, досточтимый, поскольку это свое “я” разрушается и гибнет с распадом тела, не существует после смерти, постольку, досточтимый, это свое “я” и подвергается полному разрушению”. — Так некоторые учат о разрушении, гибели, уничтожении живого существа.
17. Таковы, монахи, эти отшельники и брахманы, проповедующие разрушение, на семи основаниях учение о разрушении, гибели, уничтожении живого существа. Ибо, монахи, все те отшельники или брахманы, которые проповедуют разрушение и учат о разрушении, гибели, уничтожении живого существа, делают так на семи этих основаниях или на каком-нибудь одном из них, — нет кроме этого других оснований.
18. Итак, монахи, Татхагата понимает: “Эти основы учения так-то достигнуты, так-то приняты, ведут к тому-то, приносят то-то в будущем существовании”. И Татхагата понимает их и понимает выходящее за их пределы и не привязывается к этому пониманию; не привязанный он находит успокоение в своем сердце. Постигнув в согласии с истиной и возникновение, и исчезновение, и сладость, и горечь, и преодоление ощущений, Татхагата, монахи, освободился, лишившись всякой зависимости.
Таковы, монахи, эти вещи — глубокие, трудные для рассмотрения, трудные для постижения, несущие покой, возвышенные, недоступные рассудку, тонкие, ведомые мудрецам, — которые возглашает сам Татхагата, познав их и, увидев собственными глазами, и, поистине, ради которых следует произносить надлежащую хвалу Татхагате.
19. Есть, монахи, некоторые отшельники и брахманы, проповедующие освобождение в зримом мире, на пяти основаниях учащие о высшем освобождении живого существа в зримом мире. Исходя же из чего и о чем говорят эти почтенные отшельники и брахманы, проповедующие освобождение в зримом мире, на пяти основаниях учащие о высшем освобождении живого существа в зримом мире?
20. Вот, монахи, какой-нибудь отшельник или брахман говорит так, следует такому воззрению: “Ведь насколько, досточтимый, это свое “я” услаждается, будучи наделено и снабжено пятью признаками чувственности, настолько, досточтимый, это свое “я” и достигает высшего освобождения в зримом мире”. — Так некоторые учат о высшем освобождении живого существа в зримом мире.
21. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не достигает столь высокого освобождения в зримом мире. В чем же причина? Ведь чувственные удовольствия, досточтимый, непостоянны, приносят несчастье, изменчивы по природе, с их изменчивостью и превратностью возникает горе, плач, несчастье, неудовлетворенность, беспокойство. И насколько, досточтимый, это свое “я”, освободившись от чувственных удовольствий, освободившись от нехороших свойств, достигает первой ступени созерцания — связанной с устремленным рассудком и углубленным рассуждением, рожденной уединенностью, дарующей радость и счастье — и пребывает в ней, настолько, досточтимый, что свое “я”, и достигает высшего освобождения в зримом мире”. — Так некоторые учат о высшем освобождении живого существа в зримом мире.
22. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не достигает столь высокого освобождения в зримом мире. В чем же причины? Ведь раз там есть устремленный рассудок и углубленное рассуждение, то это состояние считается грубым. И насколько, досточтимый, это свое “я”, подавив устремленный рассудок и углубленное рассуждение, достигает второй ступени созерцания — несущей внутреннее успокоение и собранность в сердце, лишенной устремленного рассудка, лишенной углубленного рассуждения, рожденной сосредоточенностью, дарующей радость и счастье — и пребывает в ней, настолько, досточтимый, это свое “я” и достигает высшего освобождения в зримом мире”. — Так некоторые учат о высшем освобождении живого существа в зримом мире.
23. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не достигает столь высокого освобождения в зримом мире. В чем же причина? Ведь раз там есть достижение радости и веселья в сердце, то это состояние считается грубым. И насколько, досточтимый, это свое “я” отвращается от радости и пребывает в уравновешенности, наделенной способностью самосознания и вдумчивостью, и, испытывая телом то счастье, которое праведные описывают: “Уравновешенный, наделенный способностью самосознания, пребывающий в счастье”, достигает третьей ступени созерцания и пребывает в ней, настолько, досточтимый, это свое “я” и достигает высшего освобождения в зримом мире”. — Так некоторые учат о высшем освобождении живого существа в зримом мире.
24. Другой обращается к нему так: “Существует, досточтимый, то свое “я”, о котором ты говоришь. Я не говорю, что его нет. Но это свое “я”, досточтимый, не достигает столь высокого освобождения в зримом мире. В чем же причина? Ведь раз сердце вкушает там счастье, то это состояние считается грубым. И насколько, досточтимый, это свое “я”, отказавшись от счастья, отказавшись от несчастья, избавившись от прежней удовлетворенности и неудовлетворенности, достигает четвертой ступени созерцания — лишенной несчастья, лишенной счастья, очищенной уравновешенностью и способностью самосознания — и пребывает в ней, настолько, досточтимый, это свое “я” и достигает высшего освобождения в зримом мире”. — Так некоторые учат о высшем освобождении живого существа в зримом мире.
25. Таковы, монахи, эти отшельники и брахманы, проповедующие освобождение в зримом мире, на пяти основаниях учащие о высшем освобождении живого существа в зримом мире. Ибо, монахи, все те отшельники или брахманы, которые проповедуют освобождение в зримом мире и учат о высшем освобождении живого существа в зримом мире, делают так на пяти этих основаниях или на каком-нибудь одном из них — нет кроме этого других оснований.
26. Итак, монахи, Татхагата понимает: “Эти основы учения так-то достигнуты, так-то приняты, ведут к тому-то, приносят то-то в будущем существовании”. И Татхагата понимает их и понимает выходящее за их пределы и не привязывается к этому пониманию; не привязанный он находит успокоение в своем сердце. Постигнув в согласии с истиной и возникновение и исчезновение, и сладость, и горечь, и преодоление ощущений, Татхагата, монахи, освободился, лишившись всякой зависимости.
Таковы, монахи, эти вещи — глубокие, трудные для рассмотрения, трудные для постижения, несущие покой, возвышенные, недоступные рассудку, тонкие, ведомые мудрецам, — которые возглашает сам Татхагата, познав их и, увидев собственными глазами, и ради которых следует произносить надлежащую хвалу Татхагате.
27. Таковы, монахи, эти отшельники и брахманы, занятые будущими временами, рассуждающие о будущих временах на сорока четырех основаниях выдвигающие различные суждения о будущих временах. Ибо, монахи, все те отшельники или брахманы, которые заняты будущими временами, рассуждают о будущих временах и выдвигают различные суждения о будущих временах, делают так на сорока четырех этих основаниях или на каком-нибудь одном из них — нет кроме этого других оснований.