топанью каблуков проходивших мимо пешеходов. Первым долгом я посетил то отделение, где видел раньше чулки и перчатки. Было темно, и мне чертовски трудно было найти спички, оказавшиеся в маленькой конторке для мелочи. Потом надо было добыть свечу. Мне пришлось стаскивать чехлы и обшаривать множество коробок и ящиков, свечи нашлись, наконец, в ящике, на ярлыке которого стояло: «Шерстяные панталоны и шерстяные фуфайки». Я добыл себе башмаки, толстый шарф, пошел в отделение платья, достал широкую куртку, панталоны, пальто и мягкую шляпу – вроде священнической, с широкими отвернутыми книзу полями, – и начал снова чувствовать себя человеком. Следующая моя мысль была о пище. Наверху я нашел буфет, а в нем холодное мясо и оставшийся в кофейнике кофе, который тут же я и разогрел посредством зажженного мною газа. Вообще устроился недурно. Потом, бродя по магазину в поисках за постелью (мне пришлось довольствоваться в конце концов кучей стеганых пуховых одеял) я напал на колониальное отделение со множеством шоколаду и фруктов в сахаре, которых я чуть не объелся, и несколькими бутылками бургонского. Рядом было игрушечное отделение, подавшее мне блестящую мысль, там я нашел картонные носы – игрушечные носы, знаете, – и мне пришли в голову темные очки. Но у «Омниума» нет оптического отделения. Нос мой представлялся до сих пор вопросом крайне затруднительным, и я подумывал уже о краске, но сделанное мною открытие навело меня на мысль о шарике, маске или чем-нибудь в этом роде. Наконец, я заснул на куче пуховых одеял, где было тепло и уютно. Еще ни разу, со времени моего превращения, не было у меня таких приятных мыслей, как теперь, перед сном. Я был в состоянии физической безмятежности, отражавшейся на моем настроении. Утром, думалось мне, можно будет незаметно выбраться из магазина в моем теперешнем наряде, обернув лицо добытым мною тут же белым шарфом, купить на украденные деньги очки и довершить, таким образом, свой маскарадный костюм. Потом мне стали в беспорядке чудиться все случившиеся за последние дни фантастические происшествия. Я видел уродливого маленького жида-хозяина, орущего в своей квартире, его недоумевающих сыновей, корявое лицо старухи, справлявшейся о кошке. Я вновь испытывал странное впечатление от исчезновения суконной тряпки, наконец, пришел я и к пригорку на ветру, к старому священнику, шамкавшему: «Ты еси земля и в землю обратишься», над открытой могилой моего отца. «И ты тоже», – сказал какой-то голос, и меня потащило к могиле. Я сопротивлялся, кричал, взывал о помощи ко всем присутствующим, но они, как каменные, продолжали следить за службой, старый священник тоже ни разу не запнулся, продолжая читать однообразно и сипло. Я понял, что никто меня не видит и не слышит, что я во власти каких-то неведомых сил, сопротивлялся, – но напрасно, и стремглав полетел в могилу, гроб глухо загудел подо мною и сверху полетели на меня пригоршни песку. Никто не замечал меня, никто не знал о моем существовании. Я забился в судорогах и проснулся. Бледная лондонская заря уже взошла, и комната была наполнена холодным серым светом, струившимся сквозь щели штор. Я сел и не мог сначала понять, что значила эта огромная зала с прилавками, кучами свернутых материй, грудой одеял и подушек и железными подпорками. Потом память вернулась ко мне, и я услышал говор. Вдали, в более ярком свете уже поднявшего свои шторы отделения, показались два шедших ко мне человека. Я вскочил, отыскивая глазами, куда бежать, но самое это движение выдало им мое присутствие. Вероятно, они увидали только беззвучно и быстро уходившую фигуру. «Кто это?» – крикнул один. «Стой!» – крикнул другой. Я бросился за угол, – безлицая фигура, не забудьте, – и прямо наткнулся на тощего пятнадцатилетнего парнишку. Он заревел во все горло, я сшиб его с ног, перескочил через него, обогнул другой угол и, по счастливому вдохновению, бросился плашмя за прилавок. Минута – и я услышал шаги и крики: «Держите двери, держите двери!», вопросы: «Что такое?» и совещание о том, как поймать меня. Я лежал на полу, испуганный до полусмерти, но, как это ни странно, мне не приходило в голову раздеться, что было бы всего проще. Я заранее решил уйти в платье, и это-то, вероятно, и руководило мною бессознательно. Затем по длинной перспективе прилавков раздался рев: «Вот он!» Я вскочил, схватил с прилавка стул и швырнул им в закричавшего дурака, обернулся, наткнулся за углом на другого, дал ему затрещину и бросился вверх по лестнице. Он устоял на ногах, присмотрелся, как на охоте, и полетел за мной. По лестнице были нагромождены кучи этих пестрых расписных посудин… как бишь их!..
– Художественные горшки, – подсказал Кемп.
– Вот именно! Художественные горшки. Ну, так вот я остановился на верхней ступени, обернулся, выхватил один из кучи и запалил им прямо в голову бежавшего за мной идиота. Вся куча рухнула разом, и я услышал со всех сторон быстро приближающиеся крики и топот бегущих ног. Как безумный кинулся я в буфет, но там какой-то человек, одетый в белое, тотчас подхватил погоню. Я сделал последний отчаянный поворот и очутился в отделении ламп и железных изделий. Тут я забился за прилавок, стал поджидать своего повара и, как только он показался во главе погони, – съездил его лампой. Повар упал, а я, прикорнув за прилавком, начал с величайшей поспешностью сбрасывать с себя платье. Пальто, куртка, панталоны, башмаки слетели в одну минуту, но шерстяная фуфайка липнет к человеку, как собственная его кожа. Я слышал, как прибежали еще люди (повар мой лежал себе молча, по ту сторону прилавка, ошеломленный или испуганный до потери голоса), – и мне пришлось удирать снова, как зайцу, выгнанному из кучи хвороста. «Сюда, господин полицейский!» – крикнул кто-то. Я опять очутился в отделении кроватей, с целым сонмом шкафов в противоположном конце, бросился туда и, пробравшись между ними, ляг на пол. С огромным усилием я вывернулся-таки кое-как из своей фуфайки и стал на ноги свободным человеком, задыхающийся и испуганный. Как раз в эту минуту полицейский и трое приказчиков появились из-за угла. Они кинулись на куртку и кальсоны и вцепились в панталоны. «Он бросает свою добычу», – сказал один из приказчиков. «Наверное, здесь где-нибудь…» Но они так и не нашли меня. Я простоял некоторое время, наблюдая за поисками и проклиная свою неудачу. Платье-то свое я ведь потерял. Потом я пошел в ресторан, выпил немножко молока и сел у камина обдумывать свое положение. Очень скоро вошли два приказчика и начали с большим оживлением и совершенно по-дурацки обсуждать происшествие. Я услышал преувеличенный рассказ о совершенных мною опустошениях и догадки о том, где я теперь нахожусь. Тут я снова принялся строить планы. Добыть в магазине нужные мне вещи, особенно после происшедшего в нем переполоха было уже страшно трудно. Я сошел в амбар посмотреть – нельзя ли уложить и адресовать там посылку, но не мог понять систему чеков. Часов в одиннадцать я решил, что «Омниум» безнадежен, и, так как выпавший снег растаял, и погода была теплее и лучше, чем накануне, вышел на улицу, взбешенный своей неудачей и с самыми смутными планами на будущее.
– Теперь вы начинаете понимать, – продолжал Невидимка, – всю невыгодность моего положения. У меня не было ни крова, ни одежды, добыть себе платье значило лишиться всех своих преимуществ, сделаться чем-то странным и страшным. Я голодал, потому что есть, наполнять себя неассимилированным веществом значило снова стать безобразно видимым.
– Я и не подумал об этом, – сказал Кемп.
– И я тоже… А снег предупредил меня еще и о других опасностях. Мне не годилось попадать под снег, потому что он бы облепил меня и выдал. Дождь также превращал меня в водяной очерк, в блестящую поверхность человека, в пузырь. А туман-то! В тумане я превращался в более смутный пузырь, в оболочку, влажный проблеск человека. Кроме того, в моих странствиях по улицам, на лондонском воздухе, на ноги мне набиралась грязь, на кожу насаживалась пыль и кляксы. Я не знал еще, сколько пройдет времени, пока я сделаюсь видимым, но понимал ясно, что это должно было случиться скоро.
– В Лондоне-то? Еще бы!
– Я отправился в глухой квартал рядом с Портленд-стрит и вышел на конец той улицы, где прежде жил. По ней я не пошел, боясь толпы, которая продолжала глазеть на дымившиеся развалины подожженного мною дома. Первой моей задачей было добыть платье. Попавшаяся мне по дороге лавочка, где продавались самые разнообразные предметы – газеты, сласти, игрушки, канцелярские принадлежности, завалявшиеся святочные предметы, между прочим, целая коллекция масок и носов, – снова навела меня на мысль, появившуюся у меня при виде игрушек в «Омниуме». Я повернул назад уже более не бесцельно и окольными путями, избегая многолюдных мест, направился к лежащим по ту сторону Стрэнда глухим переулкам, мне помнилось, что в этом квартале, – хотя, где именно, я хорошенько не знал, – было несколько лавок театральных костюмеров. День был холодный, с пронзительным северным ветром. Я шел быстро, чтобы никто не наткнулся на меня сзади. Каждый переход через улицу был опасностью, каждый прохожий требовал зоркого наблюдения. Какой-то человек, которого я нашел в конце Бедфорд-стрит, неожиданно обернулся и сшиб меня с ног, я упал прямо на мостовую, почти под колеса проезжавшего мимо кэба, стоявшие тут же извозчики подумали, что у него случилось нечто вроде удара. Это столкновение так меня напугало, что я пошел на рынок Ковентгарден и присел там, в укромном уголке, у лотка с фиалками, весь дрожа и с трудом переводя дух, там я просидел довольно долго, но чувствовал, что простудился опять. Я принужден был уйти, чтобы не привлечь чьего-нибудь внимания своим чиханием. Наконец, я достиг цели своих поисков, это была грязная, засиженная мухами лавчонка в переулке близ Друри-Лейн с выставленными в окне платьями из мишурной парчи, фальшивыми драгоценными камнями, париками, туфлями, домино и карточками актеров. Лавка была старомодная, темная и низкая, и над нею громоздились еще четыре этажа мрачного и угрюмого дома. Я заглянул в окно и, не увидав никого, вошел. Отворенная мною дверь привела в движение колокольчик. Я оставил ее отворенной, обогнул пустую подставку для костюмов и спрятался в уголке за большим трюмо. С минуту никто не приходил. Потом я услышал где-то тяжелые шаги, и в лавку вошли. У меня уже был теперь определенный план. Я думал пробраться в дом, спрятаться наверху, выждать и, когда все стихнет, разыскать себе парик, маску, очки, костюм и явиться на свет Божий, хоть и в довольно нелепом, но все же приличном виде. Кроме того, случайно, конечно, я мог украсть в доме какие ни на есть деньги. Вошедший в лавку был низенький, слегка горбатый человечек с нависшими бровями, длинными руками и очень короткими кривыми ногами. По-видимому, я застал его за едой. Он оглянул лавку как бы в ожидании, которое сменилось сначала удивлением, потом гневом, когда оказалось, что лавка пуста. «Черт бы побрал этих мальчишек!» – сказал он, выходя на улицу и оглядывая ее в обе стороны. Через минуту он возвратился, с досадой захлопнул дверь ногою и, бормоча что-то про себ