Кеола, хотя и не добившись того, чтобы все деревья были срублены, тем не менее остался весьма доволен собой. Он начал с вновь вспыхнувшим интересом смотреть по сторонам и получать удовольствие от жизни, помимо всего прочего, с женой он стал обращаться по-доброму, и она ответила ему пылкой привязанностью. Но однажды, вернувшись в хижину, он застал жену в слезах.
– Ну, что случилось на сей раз? – спросил у нее Кеола.
Она ответила, что ничего.
Но в ту же ночь она разбудила его. Лампа давала очень слабый свет, но он все-таки рассмотрел, что на лице у нее написаны горе и печаль.
– Кеола, – сказала она, – подставь свое ухо к моим губам, чтобы я могла говорить шепотом: никто не должен нас слышать. За два дня до того, как лодки начнут готовиться к отплытию, ступай на океанский берег острова и спрячься в лесу. Мы выберем укромное местечко заранее, ты и я. Мы спрячем там немного еды, каждый вечер я стану приходить туда и петь. А вот тогда, когда ты меня не услышишь, знай, что мы уплыли с острова, и что ты можешь без опаски вернуться в хижину.
Сердце у Кеолы оборвалось, а душа ушла в пятки.
– Но почему? – вскричал он. – Я же не могу жить среди демонов. Я не останусь один на этом острове. Мне очень хочется покинуть его.
– Живым тебе его не покинуть, бедный мой Кеола, – отвечала девушка, – поэтому я должна открыть тебе правду: мои соплеменники – людоеды, но они держат это в большой тайне. Они убьют тебя перед тем, как мы уплывем отсюда, вот по какой причине: на наш остров заходят корабли, а с ним приходит Донат-Кимаран[10], который говорит по-французски, а в доме с верандой живет белый торговец, а еще у нас есть учитель-туземец из миссионерской школы. Знаешь, у нас там очень красиво! У торговца много бочек, полных муки, а однажды в лагуну зашел французский военный корабль и раздал всем вино и галеты. Бедный мой Кеола, я бы очень хотела взять тебя с собой, потому что моя любовь к тебе велика, а мой остров – лучшее место на всем белом свете, не считая Папеэте[11].
Вот так Кеола и стал самым напуганным мужчиной на четырех океанах. Он слыхал легенды о людоедах, обитающих на южных островах, и они приводили его в ужас, теперь же оживший страх постучался в его дверь. Кроме того, от путешественников он знал об их повадках, известно было ему и о том, что, собираясь съесть кого-нибудь, они холили его и лелеяли, словно мать – любимое дитя. Он понял, что и ему уготована такая же участь: вот почему они приютили его и дали еду, питье и жену, освободив от любой работы, вот почему старейшины и вожди обращались с ним, словно с важной персоной. Он рухнул на кровать и принялся жаловаться на судьбу, чувствуя, как кровь стынет у него в жилах.
На следующий день люди племени вели себя очень вежливо, как было у них в обычае. Они отличались завидным красноречием и сочиняли прекрасные стихи и шутили за едой, так что миссионер мог бы умереть со смеху. Но Кеоле не было дела до их хороших манер: он видел лишь ослепительно белые зубы, сверкавшие во рту, и желчь подкатывала у него к горлу от подобного зрелища. Когда же все покончили с едой, он ушел и затаился в чаще, словно мертвец.
На следующий день история повторилась, а потом его жена последовала за ним.
– Кеола, – заявила она, – если ты не будешь есть вместе со всеми, то, говорю тебе откровенно, тебя убьют и приготовят завтра. Кое-кто из старейшин уже поговаривает об этом. Они верят, что ты заболел, и скоро начнешь худеть.
При этих ее словах Кеола сильно разозлился и вскочил на ноги.
– Какая мне разница? – вскричал он. – Я оказался между демонами и бескрайним морем. Раз уж меня все равно ждет смерть, то пусть я умру поскорее, если мне уготовано быть съеденным, то пусть меня лучше сожрут злые духи, а не люди. Прощай, – сказал он и, оставив ее стоять как вкопанной, зашагал на океанский берег острова.
Под лучами палящего солнца берег был пустынен: вокруг не было видно ни души, но песок был испещрен цепочками следов, и, куда бы он ни направился, повсюду разговаривали и перешептывались голоса, а под ногами вспыхивали и гасли маленькие костры. Здесь звучали языки со всех концов света: французский, голландский, русский, тамильский, китайский. Если в какой-либо стране водились колдуны и чародеи, то в эту минуту кто-нибудь из них обязательно нашептывал что-то на ухо Кеоле. Берег был забит ими до отказа, словно на деревенской ярмарке, но вокруг по-прежнему не было видно ни души. Шагая по песку, он замечал, как перед ним исчезают раковины, но не видел того, кто подбирал их. Должно быть, сам дьявол устрашился бы, окажись он в такой компании, но Кеола уже ничего не боялся и жаждал лишь одного – смерти. Когда впереди вспыхнули огни, он устремился к ним, словно разъяренный буйвол. Вокруг с новой силой зазвучали бестелесные голоса, невидимые руки принялись засыпать пламя песком, и оно исчезло прежде, чем он успел добежать до него.
«Совершенно очевидно, что Каламаке здесь нет, – подумал он, – иначе я бы уже давным-давно погиб».
И тогда он опустился на землю на самой опушке леса, потому что очень устал, и подпер подбородок скрещенными руками. Но перед его глазами продолжалась прежняя чертовщина: берег гудел голосами, огни вспыхивали и гасли, а раковины исчезали и вновь появлялись, не успевал он отвести от них взгляд.
«Очевидно, в прошлый раз я попал сюда в неурочный час, – подумал он, – ведь ничего подобного я здесь не замечал».
Голова у него пошла кру́гом при мысли о тех миллионах и миллионах долларов, и тех сотнях и сотнях людей, собирающих их на берегу и летающих по небу быстрее и выше орлов.
– Подумать только, я поверил их россказням о каких-то монетных дворах, – произнес он вслух, – и о том, что деньги делаются именно там, когда совершенно ясно, что все новенькие монеты на свете собирают на этих песках! В следующий раз я буду умнее! – пообещал он себе.
И, наконец, когда он уже потерял счет времени, Кеолу все-таки сморил сон, и он позабыл об острове и обо всех своих бедах.
На рассвете следующего дня, еще до того, как взошло солнце, Кеолу разбудил шум. Он вскинулся в страхе, решив, что племя застигло его врасплох, но, придя в себя, понял: ничего подобного не случилось. Вот только создавалось впечатление, что на берегу перед ним бестелесные голоса кричали друг на друга, уходя куда-то вдаль.
«Интересно, что все это значит?» – подумал Кеола. Ему было понятно, что происходит нечто необычайное: огни не загорались, и раковины не исчезали, но бестелесные голоса, перекликаясь, дружно удалялись куда-то вверх по берегу, и шум постепенно затихал вдали, за ними следовали другие, и, судя по всему, колдуны были чрезвычайно рассержены.
«Они разозлились не на меня, – подумал Кеола, – раз уж они проходят мимо, не останавливаясь».
И, как бывает, когда мимо пробегает свора собак, или табун лошадей, или горожане стремятся поглазеть на пожар, то все бросают свои дела и отправляются следом – так случилось и с Кеолой. Не отдавая себе отчета, что он делает и зачем, но – вот чудо! – он помчался вслед за голосами.
Когда он обогнул один мыс острова, его взору открылся второй: тут он вспомнил о волшебных деревьях, что во множестве росли в лесу. Впереди было чудовищно шумно, судя по звукам, те, кто бежал с ним рядом, дружно устремились именно туда. Подойдя немного поближе, он разобрал, что к крикам примешивается стук топоров. И тут в голову ему пришла мысль о том, что главный вождь, похоже, наконец дал согласие, и мужчины племени взялись валить волшебные деревья. Весть об этом облетела остров, от одного колдуна к другому, и они собрались вместе, чтобы защитить свои владения. Кеолу захлестнули странные и необычные желания. Он побежал вслед за голосами, пересек береговую линию и, только оказавшись на опушке леса, замер, как вкопанный. Одно дерево уже упало, остальные были подрублены примерно наполовину. Вокруг них и собралось племя. Они стояли спина к спине, кое-где уже были видны лежащие ничком тела, и кровь текла у них под ногами. На лицах собравшихся читался жуткий страх, голоса их взлетали к небу, резкие и пронзительные, словно крики чаек.
Вам когда-нибудь доводилось видеть ребенка, играющего в одиночестве с деревянным мечом, когда он наносит удары и парирует, рассекая пустоту? Вот так и людоеды стояли, прижавшись спина к спине, и замахивались топорами, и опускали их со страшной силой, издавая душераздирающие вопли, но – вот чудеса! – их противников не было видно! Но вот Кеола стал замечать, как какой-нибудь топор, который не держат ничьи руки, словно сам по себе, наносит жестокий удар, – и очередной воин племени валится оземь с раскроенным черепом или разрубленным туловищем, а душа его с воем устремляется прочь.
Кеола несколько мгновений, как завороженный, смотрел на это действо, ему казалось, будто он спит и видит чудовищный кошмар. Но потом его обуял всепоглощающий страх. Но в следующий миг главный вождь клана заметил его, простер в его сторону руку и выкрикнул его имя. И тогда его увидело все племя, и глаза воинов вспыхнули ненавистью, и они заскрежетали зубами от ярости.
«Я потерял счет времени, и только зря торчу здесь», – подумал Кеола, выбежал из леса и, не оборачиваясь, что было сил понесся вниз по берегу.
– Кеола! – вдруг прозвучал рядом на пустынном пляже чей-то голос.
– Лехуа! Это ты? – вскричал он. От неожиданности у него перехватило дыхание, но он напрасно оглядывался по сторонам в поисках ее. Если глаза его не обманывали, он был совершенно один.
– Я видела, как ты проходил мимо, – ответил тот же голос, – но ты меня не услышал. Быстрее! Неси листья и травы, и давай улетим отсюда.
– Циновка тоже здесь, с тобой? – спросил он.
– Да, она здесь, рядом с тобой, – ответила она. И он почувствовал, как она обняла его обеими руками. – Быстрее! Неси листья и травы, пока отец не вернулся!
И тогда Кеола побежал так, как не бегал еще никогда в жизни, и принес колдовское топливо, Лехуа показывала ему обратную дорогу и помогла ему ступить на циновку и развести огонь. Пока он горел, из лесу доносились звуки жестокой битвы: чародеи и людоеды сражались не на жизнь, а на смерть, бестелесные и невидимые колдуны ревели, как горные буйволы, а люди племени отвечали им резкими и пронзительными душераздирающими воплями. И, пока костер не прогорел, Кеола стоял и напряженно вслушивался, дрожа от страха, глядя, как невидимые руки Лехуа подбрасывают в огонь листья. Вот она навалила их целую кучу, и пламя взметнулось так высоко, что обожгло Кеоле пальцы, но она принялась раздувать костер, чтобы он догорал быстрее. Но вот, наконец, пламя сожрало последний лист и опало, угасая, затем последовал страшный толчок, и вот уже Кеола с Лехуа оказались в большой комнате своего дома.