Сашка тянется к сигаретной пачке, даже забыв, кто с ней рядом сидит. Пачка давно пуста, но она крутит ее в руках, чтобы делать хоть что-то. Как же дико обсуждать с ним такие вещи. И к чему он ведет? Хочет сказать, что Сашка выгодно отличается от красивых эскортниц тем, что не пугается астматического кашля?
– Поверь, я очень хорошо разбираюсь в женской красоте. Можно сказать, ценитель и эксперт. И знаешь, что по-настоящему завораживает? Не каблуки и не длина ног, волос или ногтей. Завораживает верность. Только я думал, что она уже не встречается.
Он вдруг как-то резко встает, словно хочет перебить сам себя. И, что еще неожиданней, поднимает за локоть ее.
– Пошли в дом. Здесь становится холодно. И всем давно пора спать.
Сашка молча подчиняется. Она змея, он факир. Так правильно, ее так всегда устраивало. Мелькает шальная мысль, что, если бы рядом с самого начала был вот такой он – сильный, решительный, безусловный для нее авторитет, то и она была бы другой. Может, кто знает, ей даже захотелось бы заплетать косы и рядиться в платья? Да нет, бред. Он прав, всем давно пора спать.
Утром она просыпается от его шагов. Бросает взгляд на часы и с ужасом понимает, что проспала всё на свете: приготовление завтрака, сам завтрак и работу! А он стоит в дверях и улыбается.
– Вечером молодежь, а утром не найдешь. Не вскакивай. Я позавтракал каким-то йогуртом из холодильника, сахар не рухнет. А на работу тебе не нужно. По крайней мере на эту работу. А в любое другое медицинское учреждение нашего славного города тебя возьмут с огромным удовольствием.
Сашка садится на постели, решительно ничего не понимая. Всеволод Алексеевич демонстрирует ей смартфон, который держит в руках.
– У меня осталось много друзей, Сашенька. В том числе в Минздраве. И в других интересных структурах. Знаешь, сколько я для них пел? И не только в Кремлевском дворце на официальных праздниках. Многие из них рады сделать мне маленькое одолжение. Так, так, ну что это опять такое? Ты каждый день реветь собралась? Правда, что ли, ПМС?!
С ним гулять – отдельное удовольствие. Его все интересует, он постоянно порывается что-то рассказать Сашке. А она и рада слушать. У него в запасе миллион историй. Проходя мимо цветущего куста олеандра, он вспоминает, как кто-то из их артистической бригады решил пожарить шашлыки, а вместо шампуров использовал длинные и прочные олеандровые ветви, и как перетравились все, хорошо хоть не насмерть. На набережной ему непременно нужно купить семечек у словоохотливой бабки, которая каждый раз его узнает и каждый раз говорит, что любит его песни с детства. Он ехидно ухмыляется и идет кормить голубей. Голуби слетаются к нему моментально. Он сидит на лавочке в окружении птиц и, что особенно поражает Сашку, пытается погладить особо смелых. Такой фамильярности голуби, конечно, не позволяют. Но его это ничуть не смущает, и он не теряет надежды приручить своих питомцев.
Сашка мужественно молчит, воздерживается от лекции о болезнях, переносимых птицами, тем более голубями, не гнушающимися копаться в помойках. Ей достаточно, что он счастлив в такие минуты. Часто ли он бывает счастлив в последние годы? Сашка очень надеется, что да. Очень старается. Но что она может? Кое-как удерживать в узде его хронические болячки? Вкусно кормить и развлекать разговорами? Не слишком-то впечатляюще и для обычного старика. А для человека, в чьей жизни было всё? Вообще всё, больше, чем Сашка может себе представить. Путешествия по всему миру, доступность самых красивых женщин, всякие там устрицы и фуа-гра, прелести которых Сашка в принципе не понимает. Оно даже на вид так себе, ничего аппетитного. Он разбирается в вине, наручных часах и яхтах. И, самое главное, у него была сцена. Внимание публики, тысяч человек каждый вечер. А теперь одна Сашка. И вместо красивого пиджака с блестящими лацканами удобная домашняя курточка и вельветовые штаны, на ремне которых дозатор инсулина. И Сашка в сотый раз задает себе вопрос: правильно ли то, что произошло? Да, это было не ее решение. Он все сделал сам, это был только его выбор. Он мог остаться в Москве, хотя вряд ли мог остаться на сцене. Но сохранил бы привычное окружение: красивый дом, старых друзей, свой любимый Арбат. Или не сохранил бы? По крайней мере друзей. Он ведь далеко не дурак и импульсивных решений не любит. Значит, понимал что-то, чего Сашка не понимает?
Но затевать с ним такой разговор она не хочет. И пытается найти ответ по кусочкам, по случайно брошенным фразам, по отдельным эпизодам.
Они гуляют вдоль моря, и путь лежит мимо концертного зала. Большого и слегка несуразного, напрочь лишенного изящества. Кусок бетона с прорубленными окнами. Сезон еще не наступил, но фасад уже увешан рекламными растяжками и афишами. Всеволод Алексеевич, как всегда, пристально в них вглядывается. У него дальнозоркость, иногда даже удобно, Сашка так далеко буквы не видит.
– Ты посмотри, Сашенька, Соколовский приезжает! Я всё ждал!
– В смысле, ждали? – удивляется Сашка, пытаясь вспомнить, о ком речь.
Вроде был какой-то там певец Соколовский. Из «молодых», которым на самом деле уже хорошо за сорок, но они так и застряли в статусе юного поколения. Раньше Сашка его и не замечала. Заметила, когда уже после ухода Туманова со сцены, он взял в репертуар несколько его песен. И вдруг начал так же зачесывать назад волосы. И пиджак у него появился подозрительно похожий. Совсем смешно стало, когда Сашка увидела по телевизору его выступление: Соколовский даже микрофон держал в левой руке и за нижний край. Характерным движением Всеволода Алексеевича. Вот только Туманов был переученный левша. Он рассказывал Сашке, как в детстве ему привязывали левую руку к телу, заставляя всё делать правой. Он выучился и есть, и писать, как полагается. Но на сцене какой-то ограничитель слетал, и микрофон, хоть и брался правой, спустя секунду перекладывался в левую, там и оставался. А Соколовский просто собезьянничал. Непонятно зачем.
Впрочем, все это Сашку мало трогало. Ну мало ли идиотов на сцене? Странно, что Всеволод Алексеевич так выразился.
– А ты не заметила? Он в прошлом году приезжал шесть раз! С июня по конец августа, каждые две недели концерт. Видимо, по всему побережью туда-сюда колесит. Курортная публика меняется, и он снова тут. Чес это называется. А в этом году решил пораньше начать, чтобы еще больше заработать.
Сашка задумчиво на него смотрит. Ну и? Хочет человек упахиваться, его проблемы. В его возрасте вполне нормально. Молодых Сашка не жалеет. Молодые должны пахать, с ее точки зрения. Тем более так, как они сейчас «работают». Под фанеру за себя стоят, не велик труд. Не в забое уголь добывают.
Примерно так она вслух и высказывается. Всеволод Алексеевич смеется.
– Сашенька, ты чудо. Если бы не знал, как ты ко мне относишься, обиделся бы. Зайдем, попьем кофе?
Они останавливаются возле уютной уличной кофейни, как раз между концертным залом и морем. Он всегда ее сюда тянет. Сашка всегда соглашается. Еще одно удовольствие в его копилку. Хоть в чем-то ему повезло, кофе он может пить без всяких последствий.
В кафе он заходит так, как, наверное, заходил в персональную гримерку. Только что не ногой дверь открывает. Подбородок высоко поднят, в каждом движении уверенность, что его здесь ждут. Но здесь его действительно ждут, весь персонал его знает и любит.
– Ваш столик свободен, Всеволод Алексеевич. Здравствуйте, Александра Николаевна!
Он величественно кивает и шествует к столику. Отодвигает стул для Сашки и не садится, пока не сядет она. К этому церемониалу она тоже привыкла. Даже дома то же самое. Поначалу он еще и вставал, когда она в комнату входила. Уверял, что так полагается по этикету. Через пару недель Сашка взвыла, что вообще перестанет к нему заходить! Тогда только успокоился.
Официантка приносит меню, не переставая улыбаться абсолютно идиотской улыбкой. Магия Туманова! Сколько бы ему ни было лет, женщины в его присутствии стремительно теряют адекватность.
– Мне как обычно. Двойной и без сахара. Сашенька, тебе чай?
– А что еще? – тоскливо отзывается она.
– А почему бы тебе не попробовать раф? Например, пряничный? – вдруг выдает он, и Сашка чуть не роняет свой экземпляр меню. – Что? Он готовится на основе сливок, и кофеина там самая малость. Ты попробуй! Ну сколько можно мочу молодого поросенка хлебать?
Нет, никогда она не привыкнет к его фокусам. И к сочетанию несочетаемого. Только уверится, что он динозавр, шарахающийся от техники, как он выдаст что-нибудь такое, гламурное. Раф! Он такие слова-то откуда знает? Про сравнения ее напитка с хрестоматийной жидкостью она вообще молчит.
– Давайте раф, – соглашается она. – Если что, сами меня домой потащите. Буду нагло виснуть на вас всю дорогу.
– Без проблем, – серьезно кивает он. – У меня богатый опыт. Правда, барышни по большей части напивались не рафом. А одна… Впрочем, ладно.
Он умолкает на полуслове, но по потеплевшему взгляду Сашка понимает, что воспоминания приятные. Значит, речь не о Зарине. Хотя кто знает. Были же у них когда-то и нормальные отношения.
– Ну рассказывайте уже, раз начали!
– А ты не будешь, как гимназистка, краснеть? – ехидно ухмыляется он. – Смотри мне. Ее звали Бэлла. Я звал Белочкой. И она была очень маленькой. Мне по грудь. Мне всегда нравились маленькие женщины, но эта била все рекорды.
Сашка удивленно вскидывает брови и не может удержаться от комментария.
– То-то в вашем коллективе одни лошади работали!
– А причем тут работа?! Сашенька, это основы сценографии. Бэк не должен быть ниже меня, а я дядька не маленький. Так вот, Белочка была миниатюрной. И при совершенно детской внешности обладала стальным характером. Подобное сочетание меня с ума сводило. Но возникал один технический нюанс. Гулять вместе, если она не надевала каблуки, было совершенно невозможно. А на каблуках она ходить не умела и надевала их только из-за меня. В итоге натурально висела на моей руке во время всех прогулок. Смотрелось очень забавно и очень мило. До тех пор, пока однажды мы не встретили моего приятеля. И он не спросил, почему я не познакомлю его с дочкой.