– Сто двенадцать. Что?! – Она мигом просыпается. – Кому вы собрались скорую вызывать?!
– Да не себе, успокойся.
Он топчется возле ее дивана, щурится в экран телефона, пытаясь разобрать цифры.
– Соседу нашему нехорошо. Возле калитки стоит, за забор держится. Я его из окна кухни увидел, спросил, что случилось. Говорит, переработал. Но что-то мне кажется, там дело серьезнее.
Их ближайший сосед, дядя Коля, крепкий мужик лет пятидесяти, таксует. Причем не зная меры, днем и ночью, если есть интересные заказы, в холод и в жару. На полуразбитых «Жигулях» без кондиционера, разумеется. Видимо, доигрался. Дни стоят очень жаркие, да и ночью духота не особо спадает. Сашке приходится включать сплит-систему, выгоняя Всеволода Алексеевича то в одну комнату, то в другую.
– Погодите вы со скорой, я гляну, что там с ним.
Сашка проворно выбирается из постели и, по дороге подхватывая свой халат, увы, домашний, а не белый, спешит на улицу. Всеволод Алексеевич топает за ней.
Анамнез он правильно собрал. Сосед дядя Коля стоит у заборчика. Бледнее, чем должен быть, даже с учетом светодиодного фонаря, тот самый забор освещающего. Это их с Тумановым забор, между прочим. До дома дяди Коли еще метров сто пешком. Он совсем в лес забрался, туда даже машина не проезжает, приходится «жигуль» возле их дома бросать.
– Что случилось? На что жалуемся? Ну-ка пошли в дом. В наш дом, куда вы собрались?
– Да в ушах шумит, дочка, темнеет все, слабость. Переутомился. Посплю, само пройдет.
– Пройдет оно, конечно. Сутки таксовали? – ворчит Сашка. – Все деньги хотите заработать? Давно началось?
Совместными усилиями доводят соседа до стула, усаживают. Сашка быстро забегает в дом за тонометром и фонендоскопом, на всякий случай.
– Днем плохо себя почувствовал, голова что-то закружилась, ну прыснул нитроспрей, – неохотно отвечает дядя Коля.
– Дальше, – требует Сашка, застегивая на его руке манжетку. – Сколько раз прыскали?
– Ну два. Или три. Черт его знает.
– Крепкий вы человек, дядя Коля. С таким давлением уже можно отъехать в места последней регистрации граждан. Всеволод Алексеевич, покараульте его, пожалуйста, я кофе сварю. Нитроспрей, чтобы вы понимали, применяется в одном-единственном случае: при болях в сердце!!! Он не помогает от недомогания, от усталости, от теплового удара и всего, что еще может с вами приключиться. И он понижает давление!!! Которое вы не мерили, естественно.
– А мне кофе? – доносится вслед самый любимый баритон.
Глубокая ночь, между прочим! Он ему нужен, тот кофе? Нет, конечно. Ему внимание нужно. И если Сашка хоть что-нибудь понимает, Всеволод Алексеевич ревнует! С ума сойти можно…
Но приносит она две чашки, ставит перед обоими. Пока дядя Коля реанимируется кофеином, берет фонендоскоп. В своем диагнозе она уверена, но мало ли, что у него там еще, до кучи? Мотор послушать никогда не лишнее.
Не особо церемонясь, Сашка расстегивает на дяде Коле рубашку, слушает сердце. Ее еще терзают сомнения, правильно ли она поступила? Ну прочитает она ему нотацию, что надо отдыхать, отправит в поликлинику на всякий случай. Но он же не пойдет ни в какую поликлинику. А завтра с утра опять прыгнет за руль и отправится катать отдыхающих. Семья большая, всех кормить надо. А скорая ему хотя бы пару поддерживающих укольчиков вкатила бы. С другой стороны, ну ясно же все, как божий день. Чего лишний раз бригаду гонять? Да и качество местного скоропомощного обслуживания Сашку не впечатляло. Пару раз сталкивалась по работе, после чего твердо решила, что ко Всеволоду Алексеевичу таких спецов подпустит, только если другого выбора не останется. К счастью, пока справлялась сама.
– Да нормально уже все, дочка. – Дядя Коля пришел в себя и теперь немного стесняется. – Пойду я. Хорошая у тебя девочка, Лексеич.
Поднимается, протягивает Лексеичу руку. Тот сдержанно кивает. Сашка с сомнением качает головой. «Не надо никому причинять добро насильно», – вспоминаются слова ее первого наставника, сказанные еще в военном госпитале в Москве. Полегчало дяде Коле? Ну и пусть идет себе. Дальше жена позаботится. По-хорошему надо было его на полчасика хотя бы уложить куда-нибудь. Но дядя Коля вряд ли согласится, а Лексеич только еще больше разнервничается.
Всеволод Алексеевич закрывает калитку и молча идет домой. Сашка за ним, прихватывая по дороге чашки из-под кофе. Его чашка, кстати, полная. Она так и думала, ему не пить, ему внимание нужно!
Сна теперь у Сашки ни в одном глазу, но маяться до утра, а потом весь день ходить сомнамбулой тоже не хочется. Так что идет за ним в спальню, на свой диван. Всеволод Алексеевич тоже ложится, но на спину. В этой позе он никогда не спит, исключительно телевизор смотрит, читает или разговаривает. Однако пульт он не берет, свет не включает. Сашка ждет. Она хорошо его изучила. Сейчас задушевные разговоры начнутся.
– Знаешь, что примечательно, «доченька»?
Тон невозмутимый, но в последнем слове она прекрасно слышит иронию. Он никогда так к ней не обращается. И слава богу. Еще не хватало.
– Вот есть наш сосед Коля. С которым ты общаешься раз в неделю, и всего общения – поздороваться, когда он мимо нашего забора проезжает. Можно сказать, ты и не знаешь его толком.
Он делает паузу, но Сашка молчит. Ждет продолжения, затаив дыхание. Потому что уже поняла, куда он придет, к каким выводам.
– Но ты бросаешься к нему, как к родному, помощь оказывать. И тебя не смущает, что он целый день катался по жаре в машине без кондиционера. И пахнет от него, мягко говоря, не французским одеколоном. И раздевала ты его без капли смущения.
Сашка тяжело вздыхает.
– Всеволод Алексеевич, я доктор. Я Гиппократу давала…
– Что?!
– Простите, шутка у нас такая была в меде. Клятву я ему давала. И по законам нашей страны врач не может не оказать помощь. Даже если он не на работе. За это уголовная ответственность предусмотрена, между прочим.
– Саша, ты кому зубы заговариваешь?
Действительно, кому…
– Ты от меня шарахаешься, как от чумного. Меня давно это удивляло, как-то не сочетается с твоей профессией. Ну мало ли, думаю. Но что я сегодня вижу? То есть грязный, потный, вонючий дядька, которого ты едва знаешь, у тебя никакого смущения не вызывает. А приближаясь ко мне, ты краснеешь, бледнеешь и держишь дистанцию, будто я бомж из подворотни, которого сейчас вырвет на твой халат вчерашним самогоном.
Ему бы книжки писать художественные. Но, кроме шуток, Сашка слышит в его тоне самую настоящую обиду. И ревность. Доигрались. Никогда еще Штирлиц не был так близко к провалу. И придется ведь объясняться. Никуда не денешься.
Сашка встает. Снова накидывает халат. Подходит к его кровати и садится на край. У него горит ночник, да и луна в окно заглядывает. И Сашка видит, что он не шутит и не играет. Он на полном серьезе расстроен. И обижен. И это единственная причина, по которой она скажет то, что собирается.
– Всеволод Алексеевич…
– Ну я всё еще.
Сашка берет его за руку, скорбно лежащую поверх тонкого одеяла. Без всякого повода берет, без медицинских целей и ста предупреждений, как обычно.
– Всеволод Алексеевич, что вы себе придумали? Какой бомж с перегаром? Вам не приходило в голову, что все с точностью до наоборот.
Она снова вздыхает. Черт, патетическая риторика – это его сильная сторона, а не ее.
– То есть я должен не мыться неделю и перестать с тобой разговаривать?!
– Ну хотя бы перестать ерничать! Всеволод Алексеевич, просто есть вы и есть все остальные люди на этом свете. Мужчины, женщины, взрослые, молодые, старые. Все остальные – просто пациенты. А вы… не просто…
– Поэтому ты меня боишься?!
– Да не вас я боюсь! Я себя боюсь!!! Потому что нельзя… Ну вот она это и сказала. Господи, сделай так, чтобы дальше он все понял сам, ну пожалуйста. Он же догадливый. В сфере межчеловеческих отношений просто гуру, она уже не раз убеждалась, как легко и просто он разбирается в самых запутанных ситуациях, раскладывает все по полочкам. Опыт плюс эмпатия.
Но он молчит. А потом вдруг сжимает ее руку.
– Вот ты дурочка… Кто ж тебе сказал, что нельзя? Все «нельзя» только в твоей голове. Ну и чего ты опять ревешь? Саш, ну серьезно. Хорошо хоть у нас дом, а не квартира. Соседи решили бы, что я тебя избиваю. Старый извращенец каждый вечер доводит девчонку до рыданий.
– Не каждый…
– Ну через один. Вставай давай.
Он хочет вылезти из кровати, и Сашка ему мешает. Она поднимается.
– Вы куда?
– Я на кухню, чай заваривать. А ты иди умойся. И приходи. Спать сегодня нам уже не светит.
Когда Сашка возвращается на кухню, он уже сидит за столом. В двух дымящихся чашках ароматный, пахнущий мятой и мелиссой чай. Его фирменный рецепт. Всеволод Алексеевич редко подходит к плите, но травяной чай умеет заваривать просто божественный. Травы сам выращивает и собирает. На зиму сушит, летом свежие использует. Кому расскажи, не поверят. Он и крапиву перетертую трескает, ложками. Она хорошо снижает сахар, но Сашка подозревает, что ему просто нравится.
Обычно прозрачно-голубые, сейчас его глаза почти синие. То ли от темного халата, струящегося мягкими складками. То ли от того, что часы показывают половину третьего ночи. Но смотрит внимательно и… ласково? Непривычно как-то смотрит.
– Садись, – кивает на стул. – Будем разговоры разговаривать.
Сашка так вымотана эмоционально, что ей даже не страшно. Хотя говорить они будут на ту тему, которой она всегда тщательно избегала. Даже в своих собственных мыслях. Но у Всеволода Алексеевича совсем другие планы. Он невозмутимо дует на чай, разламывает в руках баранку – зубами опасается, они уже не свои. Впрочем, Сашке в два раза меньше лет, а у нее не своих тоже процентов шестьдесят, не повезло с генетикой.
– Знаешь, я всегда боялся поклонников, – неожиданно говорит он. – Летать не боялся, хотя самолеты периодически падают, а артисты проводят в воздухе времени больше, чем пилоты. В горячих точках выступать не боялся. Считал, что это часть