– Саш, что-то не так?
Эх, порой она забывает, насколько он сильный эмпат. Кто бы мог подумать. Эгоист в квадрате и эмпат. Жуткое сочетание. Но рядом с ним эмоциональный настрой надо все-таки контролировать.
– Все хорошо, Всеволод Алексеевич. Мне просто не нравятся разговоры про поклонников.
– Почему?
Так искренне удивляется. То есть он хотел ей приятное сделать, что ли, подобную тему заводя?
Потому что много личного. Потому что она сама, до сих пор, несмотря на все зигзаги биографии, не знает, кто она. Слишком много времени проведено среди фанатов. Слишком много историй и судеб перед глазами. Не только «жен» и «божественных посланниц». Но и нормальных девчонок, со временем ставших грустными тетеньками. Но рассказывать ему бесполезно да и бессмысленно. Можно только порадоваться за себя, любимую, получившую «главный приз». Ровно в тот момент, когда другие от такого счастья, пожалуй, и отказались бы.
Июль
Стоило вспомнить про колено, и оно разболелось. Ходит по дому, переваливаясь, сильно хромая и охая. Поначалу вообще отказался вставать. Проснулись они после полуночных заседаний в половине одиннадцатого, одинаково отекшие (по три чашки чая перед сном, шутка ли), помятые, но неожиданно в хорошем настроении. А потом Всеволод Алексеевич попытался встать и, чертыхнувшись, плюхнулся обратно на кровать.
– Сто лет не болело! – шипит он сквозь зубы, медленно бредя до туалета, все остальные маршруты на сегодня отменены. – Ну что опять?
Действительно, за то время, что они живут вместе, колено почти не напоминало о себе. Сашка надеялась, что старая травма осталась в прошлом. Текущих болячек вполне хватало для «веселой» жизни. А главное, она понятия не имела, что с ним делать. Она же не ортопед.
– И как часто вот такое происходит?
Сашка сидит на его кровати и рассматривает опухший, ставший в два раза шире сустав. Всеволод Алексеевич благопристойно прикрывает все, что выше, одеялом и смотрит на нее грустными глазами.
– Раз в два-три года. Мне кажется, интервалы сокращаются.
В автомобильную аварию он попал, когда Сашка еще в школе училась. Чуть ли не в начальной. Тогда же ему это колено по кускам и собирали. Тогда же Сашка определилась с выбором профессии. Только специализация изменилась в соответствии с новыми диагнозами, которыми он успел обзавестись к ее взрослению. Оказывается, надо было все-таки и на ортопеда учиться. Ну замечательно…
– Вполне естественно, что они сокращаются. Сустав-то изнашивается.
Сашка поздно понимает, что стоило бы заткнуться. Он и так расстроен до чертиков. Ну хоть не напуган. Болячка старая, хорошо ему известная, и более предсказуемая, чем астма.
– Похоже на воспаление. Можно?
Она подносит к колену руку. Всеволод Алексеевич усмехается.
– Мы вроде это недавно обсуждали?
Сашка мигом краснеет.
– Просто я могу сделать вам больно.
– Ты всех своих пациентов по пять раз спрашивала и предупреждала? В военном госпитале тоже? Старички хоть успевали дожить до того счастливого момента, когда ты начинала осмотр?
Вот же зараза! Значит, не так уж ему и плохо. Пока не встает, по крайней мере. Сашка осторожно ощупывает колено и понимает, что в суставе жидкость. Которую надо убирать. И вводить лекарство. И все вместе это чертовски болезненно. И точно вне ее компетенции. Колено еще и горячее, чем положено, то есть воспалительный процесс идет. Сашка заодно тянется к его лбу. Лоб вроде бы не горячий.
– Мама тоже так проверяла, – внезапно говорит он. – Тыльной стороной ладони.
Откуда бы он помнил? Он же совсем маленький был.
– Знаешь, она мне недавно снилась.
Сашка вздрагивает. Еще не хватало.
– Надеюсь, никуда не звала? – с напряжением спрашивает она.
– Нет. Просто стояла и улыбалась. А что?
– Ничего. И как вам обычно это безобразие лечили?
Тяжкий вздох.
– Если доходило дело до больницы, вытягивали шприцом какую-то гадость и заливали обратно другую гадость. Но я на такое не согласен! Я тогда чуть копыта не откидывал каждый раз, а сейчас так точно… Иногда сам справлялся. Есть мази всякие и таблетки обезболивающие. День-два перетерпеть можно, а потом само проходило. Главное было до сцены доползти, а там все как-то забывается. А теперь я даже не знаю…
Сашка мрачно смотрит на него, на колено. Вот так он всю жизнь и лечился: как-нибудь до сцены доползти. Результаты ошеломляющие, конечно…
– Схожу в аптеку, возьму лекарства. Обещаете лежать до моего возвращения?
– Нет, я воспользуюсь твоим отсутствием, чтобы сплясать джигу! Очень давно не плясал, знаешь ли!
– Смешно! И чего вы в комедийных передачах не снимались?
– Снимался! – возмущенно. – В девяностые!
– В девяностые не считается. Это была, простите, порнография, а не юмор. Помню я вас в «Вечере смеха». У вас там вообще кто-нибудь трезвый был? Никогда не забуду тот шедевральный эпизод, где вы, переодевшись в женщину, соблазняли жуткую тетку-ведущую дешевым мороженым.
Ржет. Ага, самому смешно. И, главное, не стыдно. Сашке вон до сих пор стыдно за то, что он в девяностые творил.
– Так вы обещаете?
– Торжественно клянусь.
До аптеки Сашка летит бешеным кабанчиком, размышляя на ходу, как тяжко без Тони. Обещала ведь приехать и все никак не соберется. И вдруг ловит себя на мысли, что впервые не очень-то и хочет, чтобы Тоня приезжала. Да, любимая подруга. Да, второй верный человек, с которым можно оставить Всеволода Алексеевича хотя бы на несколько часов. Но что-то изменилось между Сашкой и Тумановым. Что-то неуловимое, еще не вполне осознанное родилось совсем недавно. И в глубине души Сашка чувствует, что присутствие любого постороннего человека сейчас будет лишним.
Бред какой. Надо искать работу. В четырех стенах у нее уже крыша едет. Сашка решительно толкает дверь аптеки. Противно звенит колокольчик над входом. Музыка ветра, чтоб ее. Еще бы тут нормальный выбор был, а то придется до Приморской бежать. Надо же такое придумать. «Между ней и Тумановым». Между ней и Тумановым только стопятьсот его болячек и ее умение как-то держать их в рамках приличия. А сказать честно, с ними справился бы любой врач. Банальные болячки, не синдром Гентингтона[2] же она лечит. Другой вопрос, что обычный врач, а тем более врач необычный, из дорогой или правительственной клиники, не станет ходить по пятам, вставать по ночам и до утра разговоры разговаривать, потому что сокровищу не спится. Впрочем, за определенную сумму…
А для него и важно, что не за сумму. Понимает же все прекрасно. Или Сашке хочется верить, что понимает.
– Следующий, подходите. Что вам?
Сашка оглашает список, называя не торговые марки, а действующие вещества. В той области современной фармакологии, которая ей сегодня понадобилась, она не очень сильна. Но фармацевт за прилавком ее сразу понимает, быстро собирает пакет.
– И леденцов каких-нибудь на сахарозаменителе, – напоследок вспоминает Сашка.
Как же домой вернуться без гостинца. Тем более, если сокровище расхворалось. Детский садик, ясельная группа. Не натворил бы чего, пока она шатается.
Сашка достает телефон, чтобы набрать самого главного абонента и узнать, как у него дела. Но, прежде чем успевает нажать вызов, телефон разражается какой-то типовой мелодией. Сашка принимает звонок, попутно удивляясь, вроде бы на все свои контакты проставляла пользовательские мелодии.
– Я вас слушаю.
– Саша? Ты меня не узнала? Это мама.
Она ни на секунду не сбавляет шаг. И даже выражение лица сохраняет бесстрастное, хотя лицо ее собеседнику не видно. Просто идет по улице женщина с телефоном, куда-то спешит, ничего необычного.
Не общались они много лет. Сашка даже не помнит, когда и при каких обстоятельствах был последний разговор. Помнит, что он как-то касался Всеволода Алексеевича. А что в ее жизни его не касалось? В очередной раз поругались. Мама твердила про замужество и гипотетическое продолжение рода. Про внучку с бантиками, которую хочет иметь. «Внучку, которой вы бы с отцом не занимались точно так же, как не занимались мной?» – спросила тогда Сашка. В те годы она была много злее. Изматывающая работа, дежурства, тяжелые старики в военном госпитале, вечная нехватка денег, съемная квартира на окраине Москвы и Всеволод Алексеевич, треплющий нервы сумасшедшими чесами по просторам необъятной родины. По сравнению с теми временами сейчас Сашка ангел. Что ей беситься, если все в итоге сложилось, как она и не мечтала. Пусть и с опозданием лет на …дцать.
Чем кончился тот разговор, Сашка не помнила. Кажется, очередными оскорблениями в адрес Туманова, напоминанием о христианских заповедях и вечном «не сотвори себе кумира». Перечислением всего, что сделали родители для неблагодарной дочери. Которой, разумеется, никто воды в старости не подаст. Это же самое главное, чтобы вода была в старости. Впрочем, глядя на Всеволода Алексеевича… Но рожать будущих водоносов Сашка в любом случае не планировала ни тогда, ни сейчас. Сейчас просто смешно было бы.
– Узнала. Я слушаю.
Сашка уже почти дома. Почему-то теперь хочется бежать домой в два раза быстрее. Домой. Быстро же небольшой, купленный на его, между прочим, деньги особняк в незнакомом приморском городе стал для нее домом. Дом там, где шаркает домашними туфлями Всеволод Алексеевич. Где его запах, его голос, его прозрачные глаза.
– Саша, мы давно не разговаривали. Мне нужна твоя помощь. Твой отец…
А дальше так предсказуемо. Можно было долго и не объяснять. Твой отец допился. Умные медицинские термины, которые мама путает – еще не успела выучить, звучат так банально. Цирроз, ну разумеется. Еще и диабет? Надо же, какое совпадение. Гипертония? Да это мелочи, у Сашки уже самой гипертония. Спасибо вам, любимые родственники, за отличную генетику. Главное, не сдохнуть раньше, чем в ней перестанет нуждаться тот самый, голубоглазый.
Сашка открывает дверь, заходит домой все еще с телефоном, все еще слушая мамин рассказ. Скидывает кеды и босиком идет к нему в спальню. На месте, никуда не убежал. И джигу не отплясывал. Лежит смирненько, телевизор смотрит. Сашка кидает ему леденцы и садится рядом. Всеволод Алексеевич заинтересованно на нее поглядывает. Не часто она тел