– Почему последний? Последним был «Золотое избранное», для которого вы переписали все шлягеры за все годы, – педантично поправляет Сашка.
Всеволод Алексеевич на нее озадаченно косится, а потом смеется.
– Знаешь, после того как ты двое суток крутилась возле меня в белом халате, я снова начинаю воспринимать тебя как тетю доктора и забываю про твое темное поклонническое прошлое.
– Вполне себе светлое. Без него не было бы «тети доктора». Переходим дорогу, Всеволод Алексеевич. Нам вон туда, где вывеска с клубничкой.
– Саша, а как связано твое увлечение моим творчеством и выбор профессии? – бормочет он под нос.
Кхм. И что ему ответить? Правду? А почему бы и нет? В последнее время она только так и поступает. И каждый раз убеждается, что бояться нечего. Еще ни разу он не сказал ей в ответ ничего обидного. Может не сразу понять, может промолчать, может удивиться. Но не обидеть. Сколько раз в детстве и юности ей прилетало от друзей, одноклассников, родителей: «Сумасшедшая!», «У тебя больные фантазии», «Пора повзрослеть!». И мамино любимое «Ты как в том анекдоте, птица сильная, но долбанутая». Мама употребляла другое слово, но суть понятна. А Всеволод Алексеевич, человек, которого вся ее ненормальность касалась в первую очередь, ни разу не сделал ей больно. Удивительное дело.
– Долгая история, Всеволод Алексеевич. Но если коротко, с вашего колена все и началось.
Он успевает распахнуть перед ней дверь, ведущую в кафе. Сонная официантка, не ожидающая посетителей в столь ранний час, замирает у барной стойки с подносом в руках, словно привидение увидела. Все-таки в Москве его чаще и активнее узнают, это факт. А Всеволод Алексеевич с невозмутимым видом проходит к столику у окна, отодвигает для Сашки стул.
– Девушка, вы меню сегодня подадите или после второго пришествия?
Вот так выглядит и звучит настоящее счастье. У него недовольный голос Туманова и блеск его светлых, непонятного цвета глаз.
– Ну и что тут у них вкусного есть?
Достает очки и откидывается на спинку стула с видом профессора. Как будто не было жуткой ночи и распухшего колена. Всего-то пара правильных уколов и немного внимания благодарной публики.
– Греческий салат с печеными баклажанами возьмите. И мяса кусок, стейк какой-нибудь. Вам надо силы восстанавливать. Не манной кашей!
Когда они определяются с заказом, Всеволод Алексеевич откладывает меню и вопросительно смотрит на Сашку.
– Рассказывай!
– Да что рассказывать? Вы попали в аварию, об этом написали все газеты. И про подвиг какого-то провинциального врача, который вам коленку собрал, отдельная статья вышла. Я, впечатлительная девочка, прочитала. И твердо решила стать врачом.
– Чтобы мне коленку долечить? – поражается Всеволод Алексеевич. – Ты Ванга, что ли? Ты заранее знала, чем все кончится?!
– Заметьте, специалистом по коленкам я так и не стала, – фыркает Сашка. – К тому моменту, когда надо было выбирать интернатуру, вы уже новыми диагнозами обзавелись. Но в целом да, в медицину я пошла, чтобы вас спасать. В своих фантазиях, разумеется.
– Однако, фантазии у тебя. Девочки о принцах на конях мечтают. На конях, а не на больничной койке!
– Да и принц из вас специфический, – усмехается Сашка.
Ему приносят стейк, и Сашка испытывает отдельное удовольствие, наблюдая, как он на него накидывается. Жить будет. Главное, кормить получше и на люди выводить почаще.
– Я просто училась, Всеволод Алексеевич. Безо всякой надежды. Просто работала, получала опыт, дополнительную специализацию по эндокринологии. Мне всегда нравилась медицина. А потом все сложилось… как сложилось.
– То есть сбылась твоя детская мечта? Ты получила старого больного меня?
От осознания этого факта он даже жевать перестает.
– Ой, ладно: «старого, больного». Вас сегодня эти бабки чуть на сувениры не разорвали. А если бы не печальные обстоятельства вашей встречи, еще бы и в «номера» уволочь попытались бы.
– Саш, я серьезно!
Сашка пожимает плечами.
– Ну в целом – да. Именно так все и получилось. Вы кушайте, не отвлекайтесь.
Но его не обманула ее попытка сменить тему. Он по-прежнему внимательно на нее смотрит, делая для себя какое-то очередное открытие.
– Саша… Но ведь это… ужасно.
– Чего вдруг? Сильно я похожа на человека, не довольного жизнью? Вы, главное, не болейте. Сейчас мне для полного счастья достаточно, чтобы вы были рядом. Лечить и спасать не обязательно.
Говорит и сама поражается той степени откровенности, которая появляется в их разговорах. Что же дальше будет?
– Ну вот он, район моего детства!
Всеволод Алексеевич широким жестом обводит совершенно обычную московскую улицу. Они только что вылезли из такси. Погода отличная, не слишком жарко, но солнечно, в такую только и гулять. Сашка вытаскивает его на свежий воздух каждый день, но сегодня они впервые решились на долгую прогулку. Он уже нормально ходит и нормально себя чувствует. Только больничные стены его угнетают, поэтому после утренних физиоизмывательств над коленом и капельницы Сашка уводит его гулять.
– Вот здесь стояли деревянные двухэтажные дома. Кажется…
Он озадаченно смотрит на длинную блочную девятиэтажку.
– А между ними росли липы. На которые мы привязывали веревочные качели и качались до одури. Смотри, это же липа?
Подходит к дереву, не слишком высокому. Сашка всегда считала, что это та самая липа, хотя и подозревала, что за полвека с лишним дерево должно было вырасти до крыши девятиэтажки. Или нет? А сколько вообще живут липы? И сколько растут?
– Весной собирали соцветия, чтобы потом вместо чая заваривать. После войны не было же ничего, ни заварки, ни сладостей. Вечно лопали, что придется. Жмых любили жевать. Знаешь, что такое жмых? Это семечки подсолнечника, из которых уже отжали масло. Жмыхом лошадей кормят. Ну и мы им кормились. Смолу с деревьев собирали, жевали.
Они идут вдоль шумной магистрали и неспешно беседуют. На них оглядываются куда-то несущиеся прохожие. Середина рабочего дня, между прочим. И не самое подходящее место для прогулок. Но тем лучше, никто не останавливается, чтобы взять автограф или сделать фото. Он еще и очки темные надел. Хотя физиономия все равно узнаваемая. Щеки хомячьи, глядя на которые, не очень веришь в рассказы про голодное детство.
– Здесь везде частные дома стояли. Ну как – частные? Всех уплотнили, в каждом доме по три-четыре семьи. Но еще дворы были, огороды. С которых мы вечно старались что-нибудь стащить. Я один раз, перемахивая через забор, не рассчитал и свалился в заросли крапивы. Так обидно было. А батя меня еще и выпорол потом, соседка-то нажаловалась. Батя строгий был. Три шкуры с меня спускал, человека хотел вырастить.
– И вырастил же. А я как-то приезжала сюда, – неожиданно признается Сашка. – Специально. Искала ваш дом, школу.
– Искала следы моего детства? – улыбается Всеволод Алексеевич. – Боюсь, они только в моей памяти сохранились. Даже церковь вот эта – новодел. Я сам видел, как ее взрывали. А заново уже в девяностые отстроили. Почти вся Москва такая – переделанная, перекроенная. Давай-ка сюда свернем.
Он поворачивает в какую-то подворотню, которую Сашка и не заметила, проходит двор насквозь, и они оказываются в уютном скверике.
– Ну хоть сквер остался, не застроили, – удовлетворенно говорит он. – Мы здесь с гитарами сидели, песни пели, курили, на девочек впечатление произвести пытались.
– Ой, можно подумать, вам надо было что-то там производить. И так штабелями лежали, наверное? Помню я ту передачу. «Одноклассники» или как там ее? Когда вокруг вас целый гарем бабулек собрался, с которыми вы учились. Все сорок минут эфира они елей разливали. «Севушка был самым красивым», «все без ума были от Севушки».
– И все они врали, – припечатывает Всеволод Алексеевич. – Не напоминай, а? У меня та передача до сих пор содрогание вызывает. Саш, я был закомплексованным подростком в протертых на заднице штанах и папиных поношенных ботинках. На меня обращали внимания не больше, чем на предмет мебели. Всю эту любовь они придумали себе потом, глядя на знаменитого артиста.
– А вы иллюзий не питаете, я смотрю.
Всеволод Алексеевич пожимает плечами.
– Не мог же я забыть все десять лет школы? Детали могу не помнить, имена. Но общую тональность помню. Я сидел на задней парте, она Камчаткой называлась, плохо учился и не вызывал у девочек ни малейшего интереса.
– А у нас много общего, оказывается, – усмехается Сашка. – Я школу просто ненавидела.
– Почему? Тебя обижали?
Сашка дергает плечом, как всегда, когда не хочет вдаваться в подробности. Знал бы он, из-за кого ее обижали. Но Всеволод Алексеевич оказывается весьма проницательным.
– Одноклассники не разделяли твоих интересов?
Он останавливается возле лавочки и смотрит на нее оценивающим взглядом. Устал шагать, но и садиться на что-то низкое не рискует – вставать без посторонней помощи ему пока сложно.
– Низкая, Всеволод Алексеевич, – соглашается с его невысказанными сомнениями Сашка. – Пройдете еще чуть-чуть? Там дальше универмаг есть, а в нем чудесная кафешка.
– Я – знаю, – говорит он с ударением на первом слове и усмехается. – Этот универмаг и кафешка в нем были еще в моей юности. Ну, пойдем. А ты рассказывай про школу, я слушаю. Училась ты, разумеется, хорошо?
– Хорошо, но не отлично. Мне мотивации не хватало, пока не решила в медицинский поступать.
– Тогда не понимаю. Обижают либо отличниц-зазнаек, либо тихих двоечников. Середняки никому не мешают обычно.
– Если не слишком выделяются. Я выделялась. Да я сама виновата, Всеволод Алексеевич. У меня все учебники были вашими портретами обклеены. И тетради. И дневник. И даже на подставке для книжек и пенале вы красовались.
– Ужас какой, – искренне поражается он.
– Ага. Если б на вашем месте какой Ди Каприо был, еще ладно, и то бы посмеивались. Но вы, мягко говоря, не вписывались в эстетический контекст моего поколения.