– Надо думать. И зачем тебе было так много меня? Одной фотографии не хватило бы?
Сашка пожимает плечами.
– Не знаю. Мне кажется, я какую-то пустоту заполняла.
– Заполнила? Саша, ты в курсе, что все время обнимаешь себя руками? – вдруг спрашивает он, останавливаясь. – Не замечала? Особенно, когда мы такие разговоры ведем. Я сначала думал, тебе холодно. Но лето на дворе. Знаешь, гораздо лучше, когда вот так…
И неожиданно он обнимает ее. Просто накрывает огромными руками, без тени сомнения, в полной уверенности в своем праве. И Сашка не знает, как реагировать. Любой другой летел бы уже, согнувшись от удара локтем в живот. Но он не «любой». Он тот, из-за которого все остальные и летали.
– Скажи же, так лучше? – участливо спрашивает он и отпускает.
Ошеломленная Сашка кивает.
– Ну, вот видишь. А там наш универмаг. Пойдем скорее, колено уже ныть начинает.
Сашка ему не верит. Два дня не жаловался, наоборот, утверждал, что они зря тратят время, что давно пора выписываться, что ему надоели все процедуры, Сашка его с трудом уговорила закончить хотя бы курс капельниц. А теперь вдруг вспомнил, когда потребовалось тему сменить.
– Ты посмотри, даже название прежнее осталось! – восхищается Всеволод Алексеевич. – «Малахит». Точно, так оно и называлось! И интерьер сохранили, потрясающе!
Кафешка втиснута между бутиками, с одной стороны от нее торгуют шубами, с другой какой-то бижутерией. Стеклянные витрины с подсветкой, манекены, пафосные плазменные экраны с рекламой. А кафе между всем этим великолепием выглядит сущим анахронизмом, окном в советское прошлое. Сашка охотно верит, что высокие круглые табуретки и такие же высокие столики здесь со времен Тумановской юности. И посуда – стаканы из толстого граненого стекла и алюминиевые вазочки для мороженого – тоже родом из СССР. И даже полная тетка за кассой с ярким макияжем – оттуда.
– Возьми мне кофе глясе, – просит Всеволод Алексеевич, не слишком ловко забираясь на стул. – Можно же шарик мороженого?
Да все тебе можно, солнышко, думает про себя Сашка, хотя внешне лишь невозмутимо кивает. Спрашивает он. Когда обнимал, не спрашивал. В праве себя чувствует. С ума сойти. А она что? Змея перед факиром. Сильная и независимая доктор Тамарина. Одно его прикосновение – и вся ее независимость плавится, как церковная свечка в жаркий день.
Приносит две чашки. И две порции чизкейка.
– Кафе вашей молодости, Всеволод Алексеевич, вполне в тренде! Вот, даже чизкейки имеются. Держите ложку. Что? Да кушайте, это полезный десерт. Ну, добавите чуть-чуть инсулина. Мы с вами три дня по норме идем.
Она не уточняет, что столь похвальным результатом они обязаны так надоевшим ему капельницам. Какая разница? Когда еще они будут сидеть в таком удивительном месте, вдвоем? В Москве. И она будет все еще ощущать прикосновение его рук. Господи…
– А сама что не ешь?
Он уже хомячит. Довольный, аж светится.
– Ем я, Всеволод Алексеевич, ем.
Сашка берется за ложку, хотя кусок в горло не лезет. Прям как раньше перед его концертами. Однажды, в какой-то из первых его юбилеев, на который Сашка могла пойти, она решила себе устроить праздник. Перед концертом зарулила в кафе, что для нее тогдашней было непозволительной роскошью. Заказала себе чай и какой-то очень красивый десерт. И не смогла проглотить ни ложки, так переживала из-за предстоящей встречи. Сашка сама не замечает, как начинает рассказывать ему эту историю вслух. Он слушает очень внимательно, не забывая уничтожать чизкейк.
– Саш, мне порой кажется, что я… Ну как – я? Тот «светлый образ», который был в твоей голове. Вся эта история, одним словом, вся эта выдуманная реальность приносила тебе больше переживаний, чем радости.
Сашка отрицательно мотает головой.
– Нет. Реальность была намного хуже.
Она не уточняет, что все изменилось потом, когда он начал болеть и чудить, когда каждый его концерт превращался для поклонников в муку, в напряженное ожидание какой-нибудь оплошности: перепутает текст, оступится на сцене, уйдет не в ту кулису. А что напишут газеты? А что подумают обычные зрители? А продадутся ли в свете всего этого билеты на следующий концерт? И будет ли следующий концерт вообще?
Но Сашка ничего ему не рассказывает, молча доедает свой чизкейк и допивает кофе.
– Поедем домой? Вызывать такси?
Всеволод Алексеевич грустно усмехается.
– Странные у тебя представления о доме. Нет, я понимаю, для тебя твой госпиталь и есть дом родной. А мне, знаешь ли, там не так уж уютно.
– Всеволод Алексеевич, вы же обещали!
– Что я обещал? Еще две капельницы? Ну, обещал, значит, сделаю. Между прочим, на капельницы можно было бы приезжать.
Сашка напряженно молчит и смотрит на него. Ждет продолжения.
– Мне надоела казенная кровать. По ночам спать невозможно, все время какой-то переполох.
– Не все время, а один раз!
Прошедшей ночью генерал из соседней палаты, настоящий генерал, безуспешно пытался задохнуться от астмы. Очень неудачное стечение обстоятельств: дежурная сестра перепугалась, вместо того чтобы позвонить по телефону, зачем-то стала звать дежурного врача, крича на весь коридор. Сашка, конечно же, подорвалась. Инстинкты! Услышала сквозь сон вопли медсестры и характерные сипы через тонкую стенку и подорвалась. В итоге проснулся Всеволод Алексеевич. И тоже услышал много такого, чего ему слышать бы не стоило. С его-то страхом задохнуться ночью в одиночестве. И неважно, что астма у генерала сильно запущенная, а у Всеволода Алексеевича хорошо залеченная. Все равно сокровище до утра уже не заснуло, Сашке пришлось сидеть с ним и разговоры разговаривать, пока не рассвело. Зато с генералом все обошлось.
– Сашенька, поехали домой?
Еще и за руку ее берет. Почувствовал, засранец, свою власть. Ну а что она хотела? Мальчик перед ней, что ли? Безобидный дедушка? Ага, конечно. И весь свой опыт общения с женщинами, который исчисляется десятилетиями, он вместе с костюмом, в гримерке оставил, что ли?
– Куда именно «домой»?
– Ко мне домой. У меня в Москве есть дом. И не один, кстати.
– В гости к Зарине? Без меня, Всеволод Алексеевич.
– Зарина живет в подмосковном коттедже. А квартира на Арбате осталась за мной.
– Вы же говорили…
– А ты больше слушай, что я журналистам говорю. Саш, ты меня удивляешь, честное слово. Поехали.
Он решительно встает и тянет ее за собой. Сам вызывает такси. И куда только подевался ее тихий, вечно прибаливающий, за ней хвостом ходящий Всеволод Алексеевич? Она же говорила, – в Москве все изменится.
Чем ближе они подъезжают к знакомым местам, тем мрачнее становится Сашка. Надо было сказать ему «нет» и уйти. Но куда, интересно? Ну, предположим, нашла бы, где переночевать. А дальше что? А если он не вернется? Обошелся без тебя один раз, обойдется и дальше. Да и не оставишь ты его, кому ты сказки рассказываешь? С тех пор как он появился на пороге твоего дома, вы ни разу не расставались больше, чем на день. Это не он без тебя с астмой справиться не может. Это тебе без него дышать нечем.
Всеволод Алексеевич первым вылезает из машины, придерживает для Сашки дверь. А потом небрежно вручает ей свой телефон:
– Нажми там, что надо, чтобы мальчику на чай деньги отправились.
И идет к шлагбауму. Тому самому шлагбауму, у которого они когда-то караулили часами. Все они. Только не у всех хватало смелости признаться. Сашка никому никогда не рассказывала, как торчала тут после учебы, или после смены, когда следовало бы отсыпаться дома в тепле. Никогда не подходила, даже если удавалось заметить черную «ауди» с заветным номером. В хорошую погоду Всеволод Алексеевич часто вылезал из машины перед шлагбаумом и до подъезда доходил пешком. Да что тут «доходить» – три шага. Водителю дольше разворачиваться приходится, если внутрь заезжать. И Сашка издалека наблюдала за ним. Чтобы убедиться, что жив, здоров и весел. Поймать эти три волшебные секунды, которые принадлежат только тебе. Не те, которые по телевизору показали, которые все видели. А именно эти, твои собственные. И поехать на метро в свое спальное замкадье со спокойной душой. Там пореветь в подушку, разумеется, от необъяснимой тоски по тому, что не может сбыться. И вот же – сбылось…
Всеволод Алексеевич с достоинством кивает охраннику, поднимается по ступенькам, распахивает перед Сашкой дверь, ведущую в холл. И до Сашки запоздало доходит.
– Всеволод Алексеевич, а вы что, все это время ключи при себе хранили? И сегодня их с утра с собой прихватили? Мы как в квартиру попадем?
– Быстро и просто, – ухмыляется Туманов.
Подходит к стойке консьержа. Делает лицо «артиста» с обязательной улыбкой от уха до уха.
– Добрый день, Светочка! Меня здесь еще не забыли?
– Ой, Всеволод Алексеевич! Как вас давно не было! Мы по вам скучали!
– Светочка, солнце, дай мне запасной комплект ключей.
Через минуту у него в руках запасная связка.
– В таких домах все очень просто, – поясняет он, пока они едут в лифте. – Запасным комплектом я пользовался много раз. Главное – не забывать вернуть.
– Ага, то есть в вашу квартиру может зайти кто угодно, пока вас нет.
– Саш, тут во всех коридорах камеры с записью, всех сотрудников проверяют тщательнее, чем в ФСБ. По их базам и проверяют, кстати. Что за паранойя? Заходи.
Сашка нерешительно перешагивает порог. Ничего нового она не видит. Эти интерьеры миллион раз, до мельчайших деталей рассмотрены в свое время благодаря передаче «Пока все дома» и какой-то еще, где тоже в гости к артистам приходят телевизионщики. И на фотографиях в глянцевом журнале она их видела. Разве что в спальне его журналисты не побывали. А все остальное знакомо до последней вазочки из муранского стекла, привезенной Зариной из очередной поездки в Италию.
– Угостить тебя чем-нибудь вряд ли смогу, – вздыхает Всеволод Алексеевич, делая круг по гостиной и устраиваясь на диване. – Я очень надеюсь, что в холодильнике ничего нет. Потому что если есть, то это вряд ли съедобно. Но к твоим услугам нормальные кровати, диваны, телевидение и прочие блага цивилизации. И ванна, черт подери. Как же я мечтаю о ванне! В ваших больницах отвратительные условия.