– Я тебя не смущаю?
– Я вас умоляю, Всеволод Алексеевич. Будто я никогда голых торсов не видела!
Сашка тоже не отказалась бы сходить в душ, но ее голый торс точно будет кого-то смущать. И в первую очередь ее саму. А искать чистые шмотки в вещах Зарины – да она скорее яду выпьет. А он словно мысли ее читает. Снова, кряхтя, встает с кровати, топает к шкафу. Пыхтит там, внутри, пару минут и извлекает на свет шелковый халат. Явно мужской, темно-синий, с кисточками.
Оценивающе смотрит на Сашку, на халат, снова на Сашку.
– Ну, если на три раза завернуться. Мне он до колен был, тебе до пола как раз. Устроит?
Сашка нервно смеется. Какой-то сюрреализм, честное слово. Она в доме Туманова, в ванне Туманова, в халате Туманова. Осталось только в постели Туманова оказаться. Кто бы ей сказал десять лет назад, что так будет, в рожу бы плюнула.
Разлеживаться в ванне – не в ее характере. Быстро споласкивается под душем, заворачивается в халат. Ну, он всего в два раза больше, чем надо. Поясом дважды пришлось обмотаться. Плечи у Всеволода Алексеевича широкие, зато бедра узкие. Иногда Сашка с тоской думает, что они даже уже, чем у нее самой. Везет мужикам все-таки – с возрастом только хорошеют.
Она как раз выходит из ванной комнаты, когда в дверь звонит курьер. Мальчик с термосумками странно на нее косится, то ли из-за халата, то ли ситуацией в целом удивлен. Знал в лицо Зарину? Вот и живи в доме с кучей обслуживающего персонала. Никакой приватности. Консьерж тебя знает, камеры по периметру, даже доставщики в курсе твоей личной жизни.
Ужинают мирно, хоть и без особого аппетита. Всеволод Алексеевич размазывает паровую котлету из судака и пюре из брокколи по тарелке, глядя в телевизор, где наши играют с бразильцами.
– Невкусно?
Сашка сидит на краю его постели и тоже смотрит футбол. Сидеть тут больше не на чем. Можно, конечно, и стул из кухни приволочь, но она поздно догадалась. Да и удобно, кровать огромная, посерединке они поставили поднос с тарелками.
– Да отдай ты ему мяч, идиот! – фырчит Всеволод Алексеевич. – Невкусно. Ты лучше готовишь. Пресное все какое-то, картонное.
– А я говорила, что надо в магазин сходить. Идея с доставкой ваша была. Нет, ну съедобно. Я уже привыкла, что в Москве вся еда картонная. Что здоровая, что нездоровая. Ваши повара как будто специально продукты портят.
– Ой, ладно! Все тебе не так в златоглавой. Теперь вот повара не угодили. Есть у нас и нормальные рестораны.
– Например? Только не называйте те, где чашка кофе равна средней зарплате бюджетника!
Всеволод Алексеевич неопределенно пожимает плечами. Он какой-то излишне рассеянный сегодня. Мыслями то ли на футбольном поле, то ли в каких-то своих неведомых далях. Может быть, просто устал.
Когда бразильцы всухую выигрывают, забив три гола подряд, Сашка собирает грязную посуду и поднимается.
– Ну все, Всеволод Алексеевич. Спокойной вам ночи. Телефон при вас? Дверь я не закрываю.
– Нет.
Сашка вопросительно поднимает брови. Что значит «нет»? Телефон не при нем? Дверь закрыть?
– Саша, не уходи, пожалуйста. Мне кажется, сегодня приступ точно будет. Как-то уже дышать тяжело.
И глаза абсолютно собачьи, несчастные-несчастные. Сашка вздыхает.
– Можно, я хотя бы посуду отнесу? А потом разберемся?
Возвращается через минуту. Снова садится рядом с ним. Черт подери, у нее же ни фонендоскопа нет, ни лекарств никаких с собой. Чем они думали, импровизаторы хреновы? Однако она не слышит ровным счетом ничего подозрительного. За столько лет наловчилась и без инструментов слышать характерный присвист астматика. Он абсолютно нормально дышит, да и после всех лекарств, которые ему капали, надо хорошо постараться, чтобы в ближайшее время спровоцировать приступ. Это у него в голове перемыкает.
– Останешься? – смотрит, кажется, не в глаза, а в душу.
– Всеволод Алексеевич, где я здесь останусь? На коврике у двери? Так у вас даже коврика нет.
– Кровать большая. Обещаю не приставать.
Сашка горько усмехается.
– А что ж так, Всеволод Алексеевич?
Она шутит, конечно. Привычная ирония, которую он отлично умеет считывать. Но Туманов неожиданно берет ее за локоть и ловит взгляд.
– А я ведь могу. Если ты захочешь. Ты хочешь?
Нет, ей это снится. Господи, бред какой. Ее Всеволод Алексеевич. Уютное домашнее сокровище с посеребренными волосами и хомячьими щеками, с голым пузом над штанами в полосочку. Только в глаза ей сейчас смотрит артист Туманов. Уверенный в своей неотразимости альфа, который выходил на сцену, и не оставалось в зале ни одной равнодушной женщины. А уж стоило к нему приблизиться, подняться, например, с цветами, и твоя независимость, помноженная на феминизм, таяла без следа.
А он тем временем уже получил ответ. Надо представлять, какой у него опыт. Ему не нужны слова, он чувствует. Народный эмпат России. А честно-то сказать, Народный кобель. При всем уважении и в самом хорошем смысле.
Одним уверенным жестом он гасит свет. Другим, не менее уверенным, тянет за кисточку на ее халате. Шелковый пояс легко развязывается, слишком просторный халат скользит на пол. Змея опять застыла перед факиром, на этот раз окончательно и фатально.
Если бы Сашка могла думать, она бы начала рассуждать, что это неправильно. Что происходящее, в конце концов, аморально. И невозможно! Да чисто физиологически. Диабет, астма, возраст! Ну, если это случится, то только на допингах, смертельно опасных в его случае. Она же и предположить не могла. Если только в самых смелых фантазиях, которые, конечно, бывали…
Но способности думать, анализировать, и просто насиловать себе мозг Сашку покинули. Потому что ее обнимал самый главный мужчина в ее жизни. Единственный мужчина в ее жизни. Не первый. Но единственный. И его запах, его энергетика, тепло его тела сводили с ума точно так же, как и много лет назад, когда она просто подходила к нему с букетом цветов.
Его руки были везде. Мягкие, теплые, сильные и очень уверенные. Старому маэстро дали новый и не слишком изящный, совсем не настроенный инструмент, но навыки никуда не делись. Он по-прежнему маэстро, виртуоз. И как же он уверен в себе! Он не спрашивает, как ей хочется. Он откуда-то точно знает.
В какой-то момент она думает, что он все сделает руками. Видит бог, одних его рук бы хватило. Но нет, он подтягивается повыше, нависает над ней и, судя по ощущениям, которые она думала, что уже и забыла, все происходит традиционным путем и… черт…
– Саша…
Он на секунду останавливается, опирается на локти. Сколько же в нем еще силы. Безобидный дедушка. Ну-ну…
– Прости, девочка, я должен спросить. Я не совсем понимаю…
– Было. Давно и не правда, в школе. Так что можно считать, что не было.
Он со свистом втягивает воздух, но это не тот свист, на который ей стоит обратить внимание как врачу. Ему не плохо, ему хорошо. Кажется, даже слишком. Странные эти мужики, и возбуждают их порой странные вещи. Нашел на что делать стойку. Тоже мне, достижение.
– Не бойся, больно не будет.
– Вообще-то это мой текст!
А дальше у нее пропадает охота язвить. Мозг отключается, тело тонет в его ласках, и в какой момент он переходит к главному, Сашка даже не понимает. Утром она, краснея и пряча глаза, заметит царапины и ссадины у него на плечах. При том, что ногтей у нее практически нет. А он будет довольно и невозмутимо улыбаться, словно кот, выползший на первое весеннее солнце. Но до утра еще долго. А пока она старается прижаться к нему как можно сильнее, только бы чувствовать, что это не сон. Чувствовать его запах и капельки пота, капающие с серебряных висков ей на грудь.
Просыпаться Сашке не хочется. Не хочется открывать глаза. Вдруг откроешь, а там однушка за третьим транспортным кольцом, синие занавески и вид из окна на чадящие трубы. И диван продавленный с постельным бельем в тонкую полоску из Икеи, которое она терпеть не может, но дешево же. Да и не в съемной однушке дело, и не в диване. А в затопляющем одиночестве, которое из щелей того дивана сквозит и крупными буквами на том белье написано.
– Сашенька!
И она чуть ли не подскакивает на кровати. Простыня, которой она укрывалась, слетает вниз, и Сашка обнаруживает, что на ней нет ровным счетом ничего. Отчаянно краснея, подхватывает простыню, пытаясь замотаться в нее. А Всеволод Алексеевич сидит на краю постели со своей стороны и делает вид, что ничего не заметил. Но по его смеющимся глазам и так все понятно.
– Прости, не хотел тебя будить. Но без тебя не разберусь. Он от меня чего-то хочет, а очки в больнице остались.
И протягивает ей дозатор инсулина с мигающим дисплеем. Сашке аж нехорошо становится.
– И давно он вот так?!
Всеволод Алексеевич пожимает плечами.
– Когда я проснулся, уже мигал. Что с ним? Батарейка села?
Сашка отрицательно качает головой и судорожно перезагружает несчастное устройство.
– Идите ближе, я подсоединю. Вы его заблокировали, Всеволод Алексеевич. Система защиты сработала. Если быстро нажимать на кнопку подачи инсулина, компьютер считает нажатие случайным и блокирует устройство, чтобы в организм не попало слишком много единиц.
– Так не я его заблокировал, – усмехается. – Ты его заблокировала, получается.
Сашка снова краснеет. Мало ей того, что она пытается и дозатор подсоединить, и простыню из рук не выпустить. Только шуток на тему произошедшего не хватает.
– Прежде чем ты начнешь себя грызть, сообщу, что прекрасно себя чувствую. И очень надеюсь, что ты тоже?
Спрашивает он. Физически Сашке было не просто хорошо. Ей было идеально. Еще бы не пришлось резко подскакивать, а поваляться бы часик, вспоминая детали прошедшей ночи. Но есть еще и этическая сторона вопроса. И что теперь? Как себя дальше вести? Ее школьный опыт здесь явно не годился. Смешно сказать, но просыпаться утром с мужчиной, с которым ночью все случилось, ей еще не приходилось. Не говоря уже о том, что это был Туманов.